Неточные совпадения
Рассказы о возмущении, о
суде, ужас
в Москве сильно поразили меня; мне открывался новый мир, который становился больше и больше средоточием всего нравственного существования моего; не знаю, как это сделалось, но, мало понимая или очень смутно,
в чем дело, я чувствовал, что я не с той стороны, с которой картечь и победы, тюрьмы и цепи. Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души.
Они вместе кутили с ним при Екатерине, при Павле оба были под военным
судом: Бахметев за то, что стрелялся с кем-то, а мой отец — за то, что был секундантом; потом один уехал
в чужие края — туристом, а другой
в Уфу — губернатором.
Одни таскались с каким-нибудь гарнизонным офицером и охапкой детей
в Бессарабии, другие состояли годы под
судом с мужем, и все эти опыты жизненные оставили на них следы повытий и уездных городов, боязнь сильных мира сего, дух уничижения и какое-то тупоумное изуверство.
Едва я успел
в аудитории пять или шесть раз
в лицах представить студентам
суд и расправу университетского сената, как вдруг
в начале лекции явился инспектор, русской службы майор и французский танцмейстер, с унтер-офицером и с приказом
в руке — меня взять и свести
в карцер. Часть студентов пошла провожать, на дворе тоже толпилась молодежь; видно, меня не первого вели, когда мы проходили, все махали фуражками, руками; университетские солдаты двигали их назад, студенты не шли.
Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский
суд и полиция, для этого надобно быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не идет ни
в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими полиция не церемонится. К кому мужик или мастеровой пойдет потом жаловаться, где найдет
суд?
Таков беспорядок, зверство, своеволие и разврат русского
суда и русской полиции, что простой человек, попавшийся под
суд, боится не наказания по
суду, а судопроизводства. Он ждет с нетерпением, когда его пошлют
в Сибирь — его мученичество оканчивается с началом наказания. Теперь вспомним, что три четверти людей, хватаемых полициею по подозрению,
судом освобождаются и что они прошли через те же истязания, как и виновные.
В ней было изображено, что государь, рассмотрев доклад комиссии и взяв
в особенное внимание молодые лета преступников, повелел под
суд нас не отдавать, а объявить нам, что по закону следовало бы нас, как людей, уличенных
в оскорблении величества пением возмутительных песен, — лишить живота; а
в силу других законов сослать на вечную каторжную работу.
В начале царствования Александра
в Тобольск приезжал какой-то ревизор. Ему нужны были деловые писаря, кто-то рекомендовал ему Тюфяева. Ревизор до того был доволен им, что предложил ему ехать с ним
в Петербург. Тогда Тюфяев, у которого, по собственным словам, самолюбие не шло дальше места секретаря
в уездном
суде, иначе оценил себя и с железной волей решился сделать карьеру.
Толстой задарил полицейских, задарил
суд, и мещанина посадили
в острог за ложный извет.
Все это взошло и назрело
в душе писаря; теперь, губернатором, его черед теснить, не давать стула, говорить ты, поднимать голос больше, чем нужно, а иной раз отдавать под
суд столбовых дворян.
Между моими знакомыми был один почтенный старец, исправник, отрешенный по сенаторской ревизии от дел. Он занимался составлением просьб и хождением по делам, что именно было ему запрещено. Человек этот, начавший службу с незапамятных времен, воровал, подскабливал, наводил ложные справки
в трех губерниях, два раза был под
судом и проч. Этот ветеран земской полиции любил рассказывать удивительные анекдоты о самом себе и своих сослуживцах, не скрывая своего презрения к выродившимся чиновникам нового поколения.
«Ты, мол,
в чужой деревне не дерись», — говорю я ему, да хотел так, то есть, пример сделать, тычка ему дать, да спьяну, что ли, или нечистая сила, — прямо ему
в глаз — ну, и попортил, то есть, глаз, а он со старостой церковным сейчас к становому, — хочу, дескать,
суд по форме.
Попадется ли мертвое тело исправнику со становым, они его возят две недели, пользуясь морозом, по вотским деревням, и
в каждой говорят, что сейчас подняли и что следствие и
суд назначены
в их деревне. Вотяки откупаются.
Довольно сказать, что дело дошло до пушечной картечи и ружейных выстрелов. Мужики оставили домы, рассыпались по лесам; казаки их выгоняли из чащи, как диких зверей; тут их хватали, ковали
в цепи и отправляли
в военно-судную комиссию
в Козьмодемьянск.
Замечательно, что Киселев проезжал по Козьмодемьянску во время
суда. Можно было бы, кажется, завернуть
в военную комиссию или позвать к себе майора.
Мужика посадили
в острог и отдали под
суд.
Надобно признаться, дева-родильница совсем не идет
в холостую религию христианства. С нею невольно врывается жизнь, любовь, кротость —
в вечные похороны,
в Страшный
суд и
в другие ужасы церковной теодицеи.
В «Страшном
суде» Сикстинской капеллы,
в этой Варфоломеевской ночи на том свете, мы видим сына божия, идущего предводительствовать казнями; он уже поднял руку… он даст знак, и пойдут пытки, мученья, раздастся страшная труба, затрещит всемирное аутодафе; но — женщина-мать, трепещущая и всех скорбящая, прижалась
в ужасе к нему и умоляет его о грешниках; глядя на нее, может, он смягчится, забудет свое жестокое «женщина, что тебе до меня?» и не подаст знака.
Ему достаточен стих: «Родные люди вот какие»
в «Онегине», чтоб вызвать к
суду семейную жизнь и разобрать до нитки отношения родства.
Павел несколько отрезвел и понял, что странно рекомендоваться народу, выжигая селения и ссылая без
суда в рудники.
Роясь
в делах, я нашел переписку псковского губернского правления о какой-то помещице Ярыжкиной. Она засекла двух горничных до смерти, попалась под
суд за третью и была почти совсем оправдана уголовной палатой, основавшей, между прочим, свое решение на том, что третья горничная не умерла. Женщина эта выдумывала удивительнейшие наказания — била утюгом, сучковатыми палками, вальком.
Пристав принял показания, и дело пошло своим порядком, полиция возилась, уголовная палата возилась с год времени; наконец
суд, явным образом закупленный, решил премудро: позвать мужа Ярыжкиной и внушить ему, чтоб он удерживал жену от таких наказаний, а ее самое, оставя
в подозрении, что она способствовала смерти двух горничных, обязать подпиской их впредь не наказывать.
Девушка, перепуганная будущностью, стала писать просьбу за просьбой; дело дошло до государя, он велел переследовать его и прислал из Петербурга чиновника. Вероятно, средства Ярыжкиной не шли до подкупа столичных, министерских и жандармских следопроизводителей, и дело приняло иной оборот. Помещица отправилась
в Сибирь на поселение, ее муж был взят под опеку, все члены уголовной палаты отданы под
суд: чем их дело кончилось, не знаю.
Он взошел к губернатору, это было при старике Попове, который мне рассказывал, и сказал ему, что эту женщину невозможно сечь, что это прямо противно закону; губернатор вскочил с своего места и, бешеный от злобы, бросился на исправника с поднятым кулаком: «Я вас сейчас велю арестовать, я вас отдам под
суд, вы — изменник!» Исправник был арестован и подал
в отставку; душевно жалею, что не знаю его фамилии, да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту — скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была не шутка показать человеческое чувство.
…Такие слезы текли по моим щекам, когда герой Чичероваккио
в Колизее, освещенном последними лучами заходящего солнца, отдавал восставшему и вооружившемуся народу римскому отрока-сына за несколько месяцев перед тем, как они оба пали, расстрелянные без
суда военными палачами венчанного мальчишки!
Прежде всякого вызова, более года тому назад, положено было запрещение на мое именье, отобраны деловые бумаги, находившиеся
в частных руках, наконец, захвачены деньги, 10000 фp., высланные мне из Москвы. Такие строгие и чрезвычайные меры против меня показывают, что я не только
в чем-то обвиняем, но что, прежде всякого вопроса, всякого
суда, признан виновным и наказан — лишением части моих средств.
— Да помилуйте, где же тут может быть сомнение… Отправляйтесь
в Ниццу, отправляйтесь
в Геную, оставайтесь здесь — только без малейшей rancune, [злопамятство (фр.).] мы очень рады… это все наделал интендант… видите, мы еще ученики, не привыкли к законности, к конституционному порядку. Если бы вы сделали что-нибудь противное законам, на то есть
суд, вам нечего тогда было бы пенять на несправедливость, не правда ли?
Прудон был под
судом, когда журнал его остановился после 13 июня. Национальная гвардия ворвалась
в этот день
в его типографию, сломала станки, разбросала буквы, как бы подтверждая именем вооруженных мещан, что во Франции настает период высшего насилия и полицейского самовластия.
Враждебная камера смолкнула, и Прудон, глядя с презрением на защитников религии и семьи, сошел с трибуны. Вот где его сила, —
в этих словах резко слышится язык нового мира, идущего с своим
судом и со своими казнями.