Неточные совпадения
— Кто всех более всему этому удивлен, так это я сам, — продолжал граф. — Кто
мог бы сказать,
что наступит день, в который я
буду влюблен с честными намерениями!
—
Что я намерен делать? Странный вопрос! Прежде всего, как честный человек, я откровенно сказал моей невесте,
что мое состояние очень расшатано и
что от довольно значительного состояния у меня теперь осталось менее,
чем немного. Она
была в восхищении от моей откровенности и заявила,
что все ее состояние
будет моим. Ты не
можешь себе вообразить, с какой очаровательной наивностью велся ею этот деловой разговор.
— Нет, это уж из рук вон
что такое… Ты отказываешься
быть моим шафером… Пусть так… Я уважаю высказанные тобою причины… Неужели у тебя уж так рассчитаны твои минуты и секунды,
что ты не
можешь уделить их несколько для твоего старого друга.
Несмотря на пресыщение любовью в банальном значении этого слова, и,
может быть, именно вследствие этого пресыщения, близость очаровательной жены-ребенка, чувство собственности над ней, мутило ум графа — он думал лишь о себе, не понимая,
что эгоизм в деле любви наказывается отсутствием восторга взаимного наслаждения, восторга, который делает обладание женщиной действительным апофеозом любви.
Стоило, конечно, спросить прислугу, но, во-первых, подобные справки унижали его в собственных глазах, и во-вторых, и это
было главное, граф
был так пьян,
что не
мог дать себе положительного отчета, в котором часу он покинул свою жену, сколько времени провел в соседнем кабинете, и, наконец, когда обнаружил исчезновение графини.
Конкордии Васильевне приходила самой эта мысль. Она не
могла внутренно не сознавать,
что оба они раздули ссору, но равнодушие, с которым встретил ее муж — предложенную ею разлуку,
было маслом, подлитым в огонь, и утвердило молодую женщину окончательно в ее решении.
Он даже упустил из виду,
что оба они с женой молоды, здоровы и сильны — рождение сына
могло быть более
чем вероятным в будущем.
Быть может, в другое время Конкордия Васильевна и не обратила бы внимания на неделикатность мужа, приславшего ей уведомление на клочке бумаги, едва сложенной, но предшествовавшее получению этой записки настроение молодой женщины, именно этой запиской разрушенное, взволновало ее более,
чем следовало.
Чутьем любящего сердца угадал он,
что боготворимая им девушка не
может быть счастлива с этим себялюбивым, испорченным человеком.
Он почувствовал,
что не
может быть судьею графа Белавина. От судьи требуется, прежде всего, объективное отношение к делу, между тем как он, Караулов,
был рабом своего сердца.
Но предполагать,
что она не выдержит испытания,
что она пойдет по избитой жизненной дороге обманувшихся в выборе мужа жен, по дороге постепенного нравственного падения — это и он не
мог, это
было выше его сил.
«Кстати, я забыл тебе сказать,
что я второй год как отец маленькой дочери…
Быть может, это тебе
будет интересно, как идеалисту и охранителю святости домашнего очага».
Она не
могла припомнить этого, несмотря на все усилия напрячь свою память, но
была уверена,
что где-то, даже не в особенно далеком прошлом, видела его.
— Да… Я видел вас тогда, когда вы даже,
быть может, не подозревали,
что существует на свете граф Владимир Белавин, и когда вы еще
были Конкордией Васильевной Батищевой.
«Нет,
чем дольше я не увижу ее, тем лучше… Надо вырвать из сердца эту любовь, это преступное чувство… Она жена другого, жена его друга… Муж недостоин ее, но он муж… Он
может исправиться… она предана ему, она вся — всепрощение, и они
могут быть счастливы… — думал он. — Счастливы! — поймал он себя на этом слове… Они… а я?..»
Припоминая их отношения в селе, во время пребывания ее гостьей в его убогой избушке, затем в Киеве, он не
мог не заметить,
что в обращении ее с ним, особенно за последнее время,
было более теплоты и сердечности, нежели к человеку, к которому чувствуют лишь благодарность за исцеление дочери.
— Конечно… — ответил он, выпуская изо рта тоненькое колечко дыма, — славу называют дымом… Она, по-моему, не стоит хорошей папиросы, не говоря уж о сигаре. Да здравствует приятная и легкая жизнь, предоставляющая человеку все радости и удовольствия, в которой только последний час,
быть может, труден, ну, да человек так устроен,
что о нем не думает.
— Я думаю,
что эта любовь, о которой вы говорите и которая двигает силы великих людей, не
может быть сравнена с любовью в банальном значении этого слова, о которой говорит Владимир.
— О, — воскликнула она, — я знаю,
что это трудно… Я понимаю,
что я поступаю с вами жестоко и
что это
будет такая жертва друга, после которой уже к нему более не решаются обращаться… Это все и последнее,
что он
может сделать… Но на вас и
есть последняя моя надежда… Вы способны на такую жертву… Я слишком хорошо узнала вас… И разве я ошибаюсь? Нет, потому
что вы спрашиваете меня,
что вы
можете сделать…
Их
было двое мужчин и три дамы, при первом взгляде на которых не оставалось сомнения,
что они принадлежали к петербургскому «полусвету». Кричащие наряды, вызывающие взгляды, слишком большое количество драгоценных камней, чтобы они
могли быть куплены мужем или одним любовником.
Феклуша зашла с подругой в один из нижних ресторанов пассажа,
выпила на ее счет несколько рюмок водки и отправилась с ней в ее вертеп, переступила его порог, рассуждая мысленно,
что она
может уйти отсюда, когда ей заблагорассудится.
Чтобы он
мог понять это упорство, ему надо
было знать ее прошлое, а он знал только отрывки и некоторые эпизоды ее жизни — словом, то,
что она заблагорассудила ему рассказать.
— Ну, так
что бы
было? Да неужели же ты думаешь,
что я слушала все твои россказни. Ты меня выручил из ямы — это правда. Но для
чего — это вопрос… Для того, чтобы я делила с тобой твою скотскую жизнь…
Что касается Леонида, я бы его любила,
быть может, если бы он
был настоящим мужчиной, если бы он сумел взять меня в руки. Но все равно, я сегодня полюбила до безумия; он презирает меня, и это-то меня и тронуло. О, я не скрою от тебя, я готова
была бежать за ним.
— Порядочная… — с иронически злобным смехом повторила она. — Так стало
быть и порядочные ходят по вечерам одни к мужчинам! Милый мой, она такая же, как все мы,
может только поприличнее нас и больше гримасничает при свиданиях! Слушай, я хочу ее видеть, я сорву с нее личину скромности, ты увидишь, как облупится с нее эта порядочность… Но, Боже, какие я говорю глупости,
что мне за дело порядочная она или нет.
Она вспомнила,
что отвергла любовь Караулова и этим,
быть может, загубила себя навеки.
Это-то предчувствие и вылилось у ней мыслью,
что она
была бы,
быть может, счастливее, если бы осталась в переулках.
Но увы, забвения не приходило; ничто не
могло изгладить образ отсутствующего, и
чем больше графиня Конкордия удалялась от света, тем более все напоминало ей о нем, ей некуда
было укрыться от самой себя, а она сама и он
были одно и тоже.
Если это не так по закону,
быть может, то объясните мне, в
чем дело…
— Но я думаю, граф,
что наша дочь по праву принадлежит матери, которая отдала ей свою жизнь и свои заботы, а не отцу, который только мотал ее состояние и чуть не довел ее до нищеты. Впрочем, я вас считаю настолько порядочным и не
могу предположить,
что вы
будете настолько бессердечны, чтобы лишить меня этого счастья. Вы очень хорошо знаете,
что в моих руках Кора на своем месте. Наконец, наша сделка еще не оформлена, и вы мне не представили отчетов по распоряжению моими капиталами.
— Значит доплатить восемьдесят…
Может быть, мне ты уступишь за семьдесят, потому
что все равно тебе пришлось бы заплатить комиссии при продаже другому лицу.
Он обвинял, впрочем, в этом отчасти самого себя, он сожалел,
что природа не наградила его более легким, веселым характером. Тогда бы он
мог, по крайней мере, помириться с жизнью, какова она
есть, находить хорошее во всех ее проявлениях, не требовать,
быть может, невозможного, не мечтать об идеалах, так как эти мечты приносят одни страдания.
Единственное предположение, на котором
мог остановиться Караулов,
было то,
что это
был сам граф Владимир Петрович, т. е. это он попросил написать ему это письмо, чтобы заинтересовать его и помучить.
Он понял,
что она и
есть та барыня, о которой говорил швейцар и горничная, а между тем он не
мог подавить своего внутреннего волнения и чувствовал,
что голос его задрожит, если он произнесет слово.
Она сознавала,
что она предлагает, взамен небольшого количества страсти,
быть может, откровенного восторга и некоторой неловкости в порывах новичка.
—
Быть может, — снова начала она, — я виновата перед вами,
что не предупредила сначала, кто вас здесь ожидает, но насколько я вас знаю, по рассказам вы — дикарь. Письмо от такой женщины, как я, вас не привлекло бы, напротив, оно заставило бы вас бежать от нее. Вот почему я прибегла к средству, в верности которого не сомневалась, и вызвала вас именем нашего общего друга графа Белавина.
— Вы,
может быть, думаете,
что я лгу,
что я заранее приготовила для вас эту сцену. Вы думаете,
что я вас не знаю, я все знаю,
что касается до вас, знаю ваше далеко не обеспеченное положение, ваш талант, вашу славу, ваше бескорыстие. Я не жду от вас ни положения, ни помощи. Мне ничего подобного не надо. Я не солгала, сказав вам сейчас,
что вы у меня. Этот дом я купила у вашего друга. Он далеко не в убыток продал его мне, так как я заплатила ему чистыми деньгами.
Фанни Викторовна, прежде всего,
была практичная женщина и не
могла не дать понять Караулову,
что имеет обеспеченное состояние.
— Да, я вас жалею от всего сердца, потому
что я читаю в вашем сердце. Женщина, которую вы любите, не знает этого, а вы не такой человек, чтобы ей это сказать. Она
может быть так же несчастна, как и вы… Хотите, я вам назову эту женщину?..
Она не понимала, в
чем и кому
могла вредить ее свобода чувства, если доля этого чувства, которую от нее
могли требовать муж и дети,
была им отдана. Не
была ли она свободна поместить остаток своей любви, как другие помещают свои сбережения.
Он представлял из себя крепость, хорошо защищенную. Баловень женщин, пресыщенный их ласками, которого не соблазнишь ни красотой, да ее у нее и не
было, ни пластикой. Известно
было,
что он покинул даже красавицу Фанни. Каким образом
могла рассчитывать на победу женщина, далеко не менее одаренная природой, нежели Геркулесова.
Жертва патриарха
была испытанием. В последнюю минуту Бог сжалился над огорченным отцом. Здесь же несчастная мать знала,
что только чудо
может спасти ее дочь, но
что она недостойна чуда.
Без фатовства Федор Дмитриевич
мог подумать,
что именно она ищет с ним встречи. Это
было видно по красноречивым взглядам ее прекрасных глаз, бросаемым на него при встречах.
— Вы ее спасли… — не дала ему она продолжать и возвышая голос. — Вы наш друг, позвольте в особенности назвать вас моим другом… Я верю,
что дружба
может сделать еще больше…
Быть может, это нехорошо с моей стороны, но я все-таки скажу, мне казалось,
что вы настолько любите мою дочь и меня, чтобы сделать это чудо любви.
Он не
мог не отдать ей справедливости в неустанных о нем попечениях, но эти попечения приносили ему одни муки, и это потому,
что он теперь с полной очевидностью понял,
что не любит эту женщину, никогда не любил ее и любить не
будет.
Петербургская прислуга всезнающа, от нее не
могут укрыться никакие тайны дома, в котором они служат. Как бы тщательно от нее ни скрывали, она узнает всю подноготную. Лакей заметил давно,
что барыня
была всегда настороже.
По рассказам графа Владимира Петровича и по слухам из других источников, Фанни Викторовна хорошо знала графиню Белавину, знала,
что при жизни мужа, несмотря на разлуку с ним, как бы она ни
была продолжительна, молодая женщина не сделает шага, который
мог бы ее компрометировать.
Это восклицание
было так неожиданно и так курьезно,
что Фанни Викторовна не
могла удержаться от смеха.