Неточные совпадения
Федор Дмитриевич не брал от нее ничего с последних классов гимназии, живя уроками, и даже ухитрялся
из своих грошовых заработков делать подарки «мамочке»,
как он называл ее, по привычке детства.
В этом состоянии как-то машинально он вошел в один
из подъездов дома по Литейной улице, по которой жил и сам, и, забравшись на второй этаж, нажал пуговку электрического звонка у парадной двери, на которой,
как жар, сияла медная доска с выгравированной крупными черными буквами надписью: «Граф Владимир Петрович Белавин».
— Пустое, друг,
какие там предзнаменования… Будущее в руках человека вообще, а семейная жизнь в особенности… Молодые девушки в большинстве это — воск,
из которого мужчина при желании может вылепить
какую угодно фигуру, от ангела до демона, конечно, если этот воск растоплен под жгучими лучами любви и ласки…
— Люблю… Любовь, друг мой, обоюдоострое орудие… Это сталь,
из которой делается нож гильотины и спасительный операционный ланцет… Любовью можно вызвать к жизни все хорошие инстинкты человека так же легко,
как и убить их…
Федор Дмитриевич,
как мы уже сказали, был
из тех людей, которые понимают только тихую, глубокую любовь. Истинно влюбленные,
как и истинно несчастные, — скрытны.
— Ну это пройдет… Поверь мне, что богатство не так страшно,
как бедность… Нужно только быть достойным его… Богачу прощается его богатство, если он сумеет сделать
из него хорошее употребление.
Он не понимал, что после перенесенного страшного горя Караулову порой необходимо было уединение, чтобы собраться со своими мыслями. Что иногда эта жажда уединения приходила так же внезапно,
как желание уйти
из одиночества, желание, приведшее его к Владимиру Петровичу.
С миниатюрной, грациозной фигурой, с точно выточенным
из мрамора личиком, белизна которого оттенялась черными,
как смоль, волосами, а самое лицо
как бы солнечными лучами освещалось светлыми,
как майское небо, голубыми глазами, Кора,
как звала ее тетка, производила обаятельное впечатление на всех, кто ее видел.
Надо заметить, что это бегство
из общества произошло далеко не по причине скромности Ольги Ивановны. Она, глядевшая на все глазами покойного, находила себя совершенно достойною стоять в рядах представительниц высшего столичного общества и стремилась в него,
как и покойный, пока эти представительницы были ей нужны по делам ее мужа.
Эти пожелания и поздравления были в данном случае в большинстве искренними, так
как «дивная парочка»,
как выразился один
из присутствующих сановников, действительно привлекала к себе сердца. Конкордия Васильевна, казалось, была создана для того, чтобы жить в лучах счастья, и нагнать тень на это прелестное личико было бы преступлением, решиться на которое мог только очень испорченный человек.
— Жена — ангел! Ангел — это дух… Брак
как мой — цепь
из цветов… Но увы, и дух, и цветы бывают подчас очень тяжелы… — размышлял граф.
— Ого!
Как хотите, так я беру графа… — встала балетная Маруся — это была она — и вышла
из кабинета.
Конкордия Васильевна стояла несколько мгновений
как бы в каком-то оцепенении, затем быстро надела шляпку и бросилась
из кабинета по коридору к выходу.
Розовая обивка стен и мебели, такого же цвета портьеры и занавеси, громадное венецианское трюмо, этажерки со всевозможными obgets-d'arts
из фарфора, бисквита и бронзы, громадный во всю комнату пушистый ковер, — все делало этот уголок веселым и приветливым,
какою была и сама хозяйка, только сегодня в своем черном платье со строгим выражением несвойственной ей серьезности на лице, она производила резкий контраст обстановке ее любимого уголка.
— Поистине, моя милая, — начал он развязным тоном, усаживаясь на одно
из кресел и даже закидывая ногу на ногу, — если вы ищете предлога к ссоре, то это бесполезно, так
как согласитесь сами, что я имею больше вас прав сердиться, однако этого не делаю… Следует ценить такую рыцарскую вежливость мужа…
Перед графом Владимиром Петровичем вырос,
как из земли, его старый товарищ по школьной скамье, с которым он не виделся около десяти лет, — князь Георгий Сергеевич Адуев, или попросту князь Жорж.
У ворот дома Зуевой он принужден был остановиться, так
как со двора выехала карета, одно
из стекол которой было спущено, и
из нее глядела восхитительная брюнетка, с лучистыми голубыми глазами, рядом же с ней сидела почтенная дама.
— Чуть не принцу заморскому племянницу-то свою готовит. За князя или графа, а не за иного прочего отдам, говорит… И отдаст… Попомните мое слово, отдаст… Ничего, что
из купеческого рода… В лучшем виде в графини или княгини выйдет, потому что ныне князьям-то да графам, почитай, многим есть нечего… А тут деньжищ, ишь, уйма
какая… Не пересчитать иному князю или графу.
В дверях комнаты, служившей кабинетом Караулову — Федор Дмитриевич занимал половину избы одного
из богатых крестьян села — показался денщик, бравый парень с плутоватыми глазами,
какими часто обладает русский солдат, но которые далеко не служат признаком нечестной натуры, а лишь врожденной сметливости и вымуштрованной ловкости.
Отпустив больную, Караулов вышел
из избы
как был, в расстегнутом форменном сюртуке, надев только фуражку.
— Помещение мое состоит
из половины просторной избы и хотя оно не отличается полным комфортом, но чистый воздух и уход — вот единственный комфорт для больного. Я же помещусь на это время в палатке,
как и следует военному человеку.
Вглядываясь по временам в лицо доктора Караулова, Конкордия Васильевна
как будто что-то смутно припоминала
из своего прошлого.
— Объясните мне, доктор, я одного не понимаю
из того, что случилось при нашей встрече… Что я узнала вас, когда вы назвали свою фамилию, это весьма естественно, так
как я много раз слышала ее от моего мужа, но вы, не видавший меня ни разу в жизни,
как вы узнали меня?
Кризис, действительно, наступил и одна
из ночей прошла в сплошной тревоге,
как для графини Конкордии, дрожавшей за жизнь своего ребенка, так и для Федора Дмитриевича, сильно озабоченного
как исходом болезни своей маленькой пациентки, так и состоянием встревоженной матери.
—
Как можно реже! — сказал между тем самому себе Федор Дмитриевич, когда поезд, уносивший его
из Киева, двинулся.
Он почувствовал,
как такие же слезы выступили
из его глаз и стряхнул их резким движением.
Он,
как уже известно, вскоре по получении степени доктора медицины, уехал на борьбу с холерой, и начало нашего правдивого повествования застало его по возвращении
из этой самоотверженной и опасной поездки.
Ему казалось, что он закалил свое чувство и способен выдержать искус свидания, а потому и находился в раздумье, идти или не идти с визитом к его старинному другу, когда этот последний
как из земли вырос перед ним в номере гостиницы «Гранд-Отель».
— Они совсем не загадочные, мой друг, — ответил доктор, — когда я узнал
из истории литературы, что гений Шекспира был оценен его соотечественниками лишь два века спустя после его смерти, когда я читал о страданиях и лишениях великих людей: Гомера, Данте, Торквато-Тассо, Велисария, Овидия, умершего в изгнании, Мильтиада, окончившего свои дни в темнице, и всех других, которых я не перечисляю — я сам тоже подумал, что слава — это дым, и был готов относиться к ней с таким же,
как ты, презрением…
Она ему изложила свой план,
из которого он ясно понял, что она не желала прямого вмешательства в их семейные дела, но вмешательства такого рода, чтобы граф не догадался об их заговоре, и чтобы доктор,
как бы от себя, начал этот дружеский, предостерегающий разговор.
Перила этой лестницы были бронзированы и горели золотым блеском, а самая швейцарская, ее стены и потолок представляли
из себя художественную лепную работу, белого,
как снег, цвета.
Он казался допущенным к ней
из милости, тогда
как каждая мелочь обстановки квартиры и ее туалета сделаны были на его средства.
— Я очень люблю этого Караулова, — между прочим заметил Белавин, так
как разговор продолжал вертеться на убежавшем докторе, — но он не
из тех, которым добродетель приятна… Это какой-то дикарь…
— В жизни каждой
из нас были переулки,
из которых мы вышли на широкую людную улицу…
Как знать, не лучше ли было бы, если бы мы и остались в переулках… — Что же вы не пьете, господа? — вдруг переменила она тон.
Надо заметить, что Геркулесов жил с Агнией Петровной уже лет семь в одной комнате, снимаемой ими от съемщицы в одном
из глухих переулков Петербургской стороны, жил,
как муж с женой, но не женился.
Художество его не пошло дальше легких набросок карандашом; по музыке он преуспел лишь настолько, чтобы с трудом по слуху наигрывать на рояле мотивы
из слышанных опереток;
как актер он подвизался лишь на любительских сценах и сценах клуба Петербургской стороны, недалеко ушедшей от любительской, да и то во второстепенных ролях, а
как писатель ограничивался сообщением полицейских отметок; впрочем, иногда появлялись его краткие заметки о художественных выставках и рецензии о концертах и спектаклях.
Мнить себя непризнанным великим писателем Виктор Сергеевич стал с того дня,
как в одном
из еженедельных, на первых же номерах прекратившемся, журнале был напечатан его маленький рассказ: «Секрет».
Девочка падает, увлеченная не любовью,
как расписывают романисты, но
из зависти и, отчасти,
из любопытства.
Однажды вечером, в одном
из увеселительных заведений, куда она пошла попытать счастья с одной
из своих новых подруг, «маленькой Муськой»,
как звали эту девушку, сокращая ее фамилию в том особом мирке «милых, но погибших созданий» и их кавалеров, Феклуша встретила молодого человека, который искал,
как почти все посетители «увеселительных заведений», приключений.
Как все несчастные, которых нужда и горе загоняли в трущобы, она против воли испытывала странное сожаление, почти болезненное, непонятное стремление вновь погрузиться в омут, почти тождественный с тем,
из которого только что выбралась.
Они замолчали,
как вдруг из-за поворота улицы появился пьяница, пробираясь по стенке.
Вставши, она вышла из-за занавески алькова, подошла к туалетному столику и принялась, прежде всего,
как делают все они, отдернув занавеску, смотреть на улицу.
По окончании своего номера во втором акте, m-lle Фанни,
как и накануне, исчезла
из «Зала» с Леонидом Михайловичем.
Его закадычный друг Федя Караулов — медицинский студент, бывший товарищ его по гимназии, был у него один раз и
как от чумы убежал
из квартиры, когда он его познакомил с Фанни.
— Глупости, моя милая, — трагически изрек актер, — что ты с голоду умираешь, что ли, убила ты кого-нибудь, подралась с подругой или убежала
из острога, что хочешь наложить на себя руки?.. Не унывай, кралечка! — воскликнул он, держа свою трость наперевес,
как ружье.
Благодетелем этим оказался юный купеческий сын, бывший завсегдатай «Зала общедоступных увеселений»,
как раз в момент выхода
из состава труппы Аристархова лишившийся престарелого родителя — матери он лишился ранее — и очутившегося обладателем тятенькиных капиталов и описанного нами дома.
Если бы он уехал
из Петербурга по другой причине, он вел бы себя
как школьник на каникулах.
Сказав эту тираду, быть может даже составленную
из старых ролей, Геннадий Васильевич приподнял свою шляпу, измятую во всяких превратностях судьбы, и не успел Свирский прийти в себя от его сообщения, удалился так быстро,
как позволяли ему его больные, отяжелевшие от вина ноги.
Занятые, иные утолением голода, а другие созерцанием счастливцев, его утоляющих, так
как многим
из этих оборванцев не хватало грошовых средств воспользоваться кулинарными услугами торговцев и торговок, эта разношерстная толпа не заметила изящно одетую барыню, появившуюся среди них.
Он не успел выразить свою благодарность, так
как горло его сдавила судорога, а молодая девушка стремглав выбежала
из этого земного ада.