Неточные совпадения
Все эти терзавшие Петра Иннокентьевича муки передавал он лишь своему служащему и другу, который вел все громадное приисковое
дело, Иннокентию Антиповичу Гладких. Это был высокий старик, с добродушным, открытым лицом и длинною, седою бородою, однолеток Толстых, но еще бодрый и сильный, казавшийся несравненно моложе своих лет. Глядя на его коренастую фигуру, невольно приходила на память русская поговорка: «не ладно скроен, да крепко сшит».
Иннокентий Гладких, как мы сказали, вел все
дело — он уже в течении двух десятков лет считался полновластным хозяином приисков и за эти годы почти удвоил колоссальное состояние Петра Иннокентьевича. Он был молчалив и не любил распространяться о прошлом, и, таким образом, тайна заимки Толстых находилась в надежных руках.
Татьяна Петровна с наступлением весенних
дней большую часть
дня проводила вне дома, то в садовой беседке, то гуляя по берегу катящего быстро свои волны многоводного Енисея.
В
день, с которого начинается наш рассказ, она, по обыкновению, утром вышла в сад, одетая в простенькое платье из серой материи и круглую широкополую шляпу из русской соломы.
— Так ответь ему за меня. Я лучше весь свой век останусь в старых
девах, чем пойду за него, если бы даже он не был моим троюродным братом.
— Что мне за
дело до других, мне в пору заботиться лишь о себе, и я не вижу причины, почему Таня мне может отказать в своей руке… Мы, кажется, ровня и пара.
— Иннокентий Гладких не дает отчета в своих
делах никому, кроме Бога.
По московско-сибирскому тракту тянется ряд повозок, окруженных конвоем. Это идет караван с добытым на приисках золотом. В
дно каждой повозки вделан ящик с драгоценным металлом.
К избе, занятой приказчиком, ранним утром другого
дня собираются полупьяные, непроспавшиеся рабочие.
Каждая артель приводит с собой на прииск кухарку. Первое
дело по приходе на прииск — это приведение в порядок отведенной для артели казармы.
До начала промывки золота все рабочие заняты заготовкой дров на все лето, чтобы потом не отрываться от
дела, а также переметкой хозяйского прошлогоднего сена и засолом мороженного мяса.
Артельщик ходит по целым
дням с ендовой и лопатой и берет пробы со всех отвесов и различных разрезов, какие находятся на прииске, чтобы начать промывку наверняка. Иногда случается, что пески, при неопытности артельщика, дают хорошую пробу, на промывке же оказываются никуда негодными, иногда же наоборот.
По тем трактам, где они идут «в Россию», то есть совершают преступное, с точки зрения закона, бегство, в деревнях обязательно выставляют на ночь около изб, на особой полочке, приделанной у ворот, жбан квасу и краюху хлеба для «несчастненьких», а
днем охотно оказывают им гостеприимство, и очень редки случаи, когда «варнаки», эти каторжники, платят за добро злом.
— Угадали, барышня! Видно, вы знаете всех несчастных в округе… Я издалека и много
дней уже скитаюсь по матушке-Сибири… Проснувшись, увидел, что вы идете… Почудилось мне, что будто ангел-хранитель мой спустился на землю… Наверное, барышня, мне фарт будет…
Несмотря на эту кажущуюся черствость, Петр Иннокентьевич был добрый и справедливый человек, и все, имевшие с ним
дело, кончая последним поселенцем — приисковым рабочим, уважали его за честность и справедливость.
Иннокентий Антипович Гладких был и в то время уже правою рукою хозяина и помогал ему заведывать приисковым
делом.
Шли годы, друзья детства не разлучались, и Иннокентий Антипович сделался сперва приказчиком, а затем полновластным доверенным Толстых. Работал он с самоотвержением и знал не только все
дела, но даже все мысли своего доверителя и друга, и один умел сдерживать порывы его гнева и даже, подчас, что не удавалось никому, поставить на своем.
На другой
день он выехал в К.
Четыре
дня, которые продолжалось его отсутствие, показались для Толстых целою вечностью. Его положение усложнялось необходимостью скрывать свое внутренее волнение от дочери. Все ночи он проводил без сна, хотя отводил душу в страшных угрозах по адресу соблазнителя его дорогой Марии. Он припоминал ее недавнее обращение с ним, наивный взгляд ее глаз, который положительно не мог принадлежать обманщице, и все это доводило его до крайнего бешенства.
— Узнал? — встретил его вопросом Петр Иннокентьевич, когда он утром, на пятый
день своего отъезда, вошел в его комнату.
— Я стороной, осторожно расспросил хозяина гостиницы. Он рассказал мне, что вновь прибывший редко отлучался из дома
днем и все что-то писал, выходил изредка по вечерам, деньги платил аккуратно, а обеды ему приносили из общественного собрания.
— И мне придется ее выпить до
дна, до самого
дна… — не слыша его, как бы рассуждая сам с собою, продолжал Толстых.
Вот уж шесть
дней, как я в таком состоянии, как будто бы хожу по раскаленным углям.
Ждать пришлось недолго. Через несколько
дней, когда Толстых, по обыкновению последних
дней, как зверь в клетке, ходил по своему запертому на ключ кабинету, ему вдруг послышались приближающиеся к двери шаги. Он быстро подошел и отпер ее. На пороге стоял бледный, как смерть, Иннокентий Антипович. Толстых окинул его вопросительным взглядом.
— Несчастные! Несчастные! — бормотал он хриплым голосом. — На, читай, читай… — продолжал он, окончив чтение и тыча чуть не в лицо Гладких письмо. — Нужны ли тебе еще другие доказательства? Эти строки писаны рукой, которая опозорила мое доброе имя. Несчастная растоптала в грязи свою и мою честь! Но кто этот негодяй, который скрывается
днем и только ночью шляется, как разбойник. Горе ему, горе им обоим!
Борис Петрович на несколько месяцев остался в Томске для устройства
дел и получения документов, необходимых ему для ходатайства о возвращении ему прав и конфискованных имений его отца, на что он твердо надеялся, и — здесь встретился с Марьей Петровной Толстых.
Это необходимо —
дни проходят, время бежит…
Арина была кормилицей Марьи Петровны и боготворила свою питомицу, тем более, что ее собственные дети умирали, не доживая до году, а первый прожил только несколько
дней. Марья Петровна платила своей кормилице горячею любовью.
— Он истинный христианин и не хвастает своим добрым
делом, но я расскажу вам это… Или, быть может, вам недосуг, барышня?
Дела его были плохи, избушка развалилась, я остался одинок и занялся тоже отцовским
делом.
«Это
дело поправить можно, — сказал он с улыбкой, — зайдем-ка ко мне».
Мне было лет восемнадцать,
дело было в начале апреля, я хотел по льду Енисея на ту сторону перейти, а река-то уж посинела и вздулась — известно, молодечество — дошел я почти до половины, лед подо мной провалился, и я — бултых в воду.
Время на самом
деле близилось к вечеру. После вечернего чая молодая девушка ушла в свою комнату и там с нетерпением стала ожидать приближения ночи. Она чутко прислушивалась к движению в доме, дожидаясь, когда все уснут, чтобы незамеченной проскользнуть на свидание.
— Пусти меня, не твое
дело!
Но несмотря на это, я должна тебе сознаться, что эти
дни я немножко побаивалась.
Теперь мой роман с тобой могут счесть — это и убивает меня — за ловлю с моей стороны богатой невесты, а тогда… другое
дело.
— Что мне за
дело до всего этого!
— Вы, вы хотите сжалиться надо мной! — с горькой усмешкой начала она. — Да разве ваше сердце знает чувство жалости? И я разве просила вас о ней? Сжалиться надо мной! Да если бы вы и на самом
деле вздумали надо мной сжалиться — я отказываюсь от вашей жалости… слышите… отказываюсь.
— Ему надо было устроить свои
дела, добыть себе положение, чтобы равным мне по состоянию явиться просить к вам моей руки, чтобы его не заподозрили, что он ловит богатую невесту…
Этот упадок сил и эта кровавая галлюцинация продолжались с Петром Иннокентьевичем лишь несколько минут. Он встал с кресла, спустился вниз и прошел в свой кабинет, куда за ним последовал и Иннокентий Антипович, решив не оставлять его одного, хотя бы ценою запущения
дел в приисковой конторе.
«
Дело не медведь — в лес не убежит!» — решил он и вернулся домой как раз ко времени, чтобы удержать руку разгневанного отца, готового стать дочереубийцей.
— Не знаю! — уклончиво отвечал Егор Никифоров. — Это их женское
дело… Я, значит, теперь пойду, прощенья просим.
— Ну и дрыхни, пьяница… Тебе одно
дело — налить шары да дрыхнуть…
Это был человек лет тридцати, полный, высокий, блондин с приятным лицом, всегда чисто выбритым, и не только по наружному виду, но и по внутренним качествам, сильно выделялся между своими товарищами — старыми сибирскими служаками, или, как их звали, «юсами», тип которых, сохранившийся во всей его неприкосновенности почти до наших
дней, всецело просился на бумагу, как живая иллюстрация к гоголевскому «Держиморде».
Они все были под судом по разным
делам, что в Сибири не только в описываемое нами время, но и сравнительно недавнее, не считалось препятствием к продолжению службы, и эти «разные
дела» большею частью сводились к тому, что они не только брали, — что в Сибири тогда не считалось даже проступком, — но брали «не по чину».
«А я и не заметил, как его на деревне обронил. Ну, спасибо, любезные, что нашли и доставили. Заседательские деньги трудовые, святые;
день и ночь я о вас пекусь, покоя не имея, спасибо».
По совершенной случайности обыкновенная сибирская «волокита» не коснулась
дела о найденном трупе неизвестного молодого человека.
В селе, где жил заседатель, было несколько времени тому назад тоже совершено убийство, и в тот самый
день, когда староста поселка, лежавшего близ прииска Толстых, приехал дать знать о случившемся «барину», происходило вскрытие тела убитой женщины, и окружной врач находился в селе.
Земский заседатель, узнав от старосты о совершенном убийстве и главное, что убитый не крестьянин или поселенец, а «барин форменный», как выразился староста, быстро понял, что ему предстоит казусное
дело, на которое обратит внимание и прокурор, и губернатор, немедля захватив с собой врача, помчался на прииск Толстых.
Было около трех часов
дня.