Неточные совпадения
Владимир Николаевич стал медленно ходить взад и вперед, напевая сквозь зубы какой-то грустный мотив, что служило несомненным признаком его крайней озабоченности и было, надо
сказать, редким явлением,
так как Бежецкий любил напевать большей частью из опереток, да и самую жизнь считал одним сплошным опереточным мотивом.
— С удовольствием! — вскочил с дивана Борис Александрович. — Это с удовольствием, я на это, вы правду
сказали, мастер. Умею дела делать. И не в
таких переделках бывал, да слава Богу, сух из воды выходил.
— Крюковская, Надежда Александровна, — таинственно доложил вошедший Аким. — Очень вас желает повидать.
Так я
сказал, что вы почиваете. Нездоровы-де, потому вы не велели принимать никого. Она не уходит, дожидать просит.
Надежда Александровна, надо
сказать правду, отличала его из толпы своих поклонников, но, увы!
Такое платоническое отличие было далеко не в его вкусе.
— Ах, Господи, — продолжала она в сильном волнении, — я
так и ожидала. Догадалась по всему. Ваш растерянный вид, когда последний раз мы виделись, ваше молчание на мои письма. Да не мучьте же меня,
скажите откровенно все. Я и
так измучилась догадками все эти дни, не видя вас. Что
такое, говорите, ради Бога.
— А это
так и есть, — в упор
сказала она.
— Да разве можно любить и думать: стоит или нет? Это уж будет не любовь. Я люблю не
так. Если любишь,
так все простишь, все поймешь, без рассуждений, сердцем. Знайте это! Вот я вас люблю, вы мне то же
сказали,
так значит ничего не надо нам скрывать друг от друга. Если бы вы сделались разбойником, и то бы я вас не разлюбила. Страдала бы за вас, но не перестала бы любить и не бросила.
— Ведь я же вам
сказал, а вы все свое. Говорят,
так нет, неймется! Приходите в другой раз, а теперь неча вам здесь делать. Отправляйтесь туда, откуда пришли… — с досадой отвечал Аким.
— Почему это вы меня
так низко цените? Обиду хотите
сказать. Вот везде со мной
так. Участь моя горькая
такая. В людях сердца нет. Не все же тоненьким девчонкам да красавицам на сцене быть. Да мне со сцены больше двадцати лет никто и не дает, как корсет надену. Я играть гожусь. Еще как играю… Всей залой принимают, как иногда плакать начну… Чувство на сцене главное. Заплачешь — всех тронешь…
— Хорошо-с, конечно,
так и скажу-с, — отвечал Шмель.
— Кто
такая? — взял с подноса карточку Владимир Николаевич и стал ее рассматривать. —
Скажи, что я не одет, принять не могу.
— А вот, если барышня просится,
так, наверно, после несчастной любви. Можно безошибочно
сказать, — продолжал он.
— Да разве ты ее знаешь? — удивился он. — Я не думал. Она ко мне в первый раз приехала. Веселая
такая и очень мила.
Скажи, пожалуйста, кто она
такая?
— Я и пойду. Чего вы ругаетесь-то! Опять за сову принялись. Это за то, что я правду
сказал. Спасибо, всегда
так надо. Ступай, мол, старый пес, вон. Вас же жалеючи говорю. Что? Аль опять захотелось по старому, бабе в лапы попасть. Опять пойдет, как бабье одолеет: Аким, Аким, денег надо, а я вот тогда и не пойду искать и не пойду…
— Да и, вообще, мне кажется, — продолжал он, — притворяться и лгать в этом отношении очень гадко; я этого не могу. Чем я виноват, что меня прежде влекло, а теперь влечение прошло? Влечение и хорошо только тогда, когда естественно, да иначе оно и не может существовать, его вызвать насильно нельзя. Ну
скажи, по совести, что в
таком положении делать? Как тут быть?
— Вот всегда
так кончается, — с досадой
сказала Надежда Александровна, опускаясь в кресло, — и непременно кто-нибудь да помешает. Нельзя даже выяснить наших отношений. Хоть бы поехать куда-нибудь вместе.
— Вот что… Цыганка… Ей шуба! У меня взять деньги третьего дня, —
сказал, необходимо матери послать… Обман… Ложь, все ложь… Я последние отдала… Он знал. Зачем?.. Зачем
такая гадость… Зачем я люблю… и
такую гадость… Измена… оскорбление… Любил… Ну, разлюбил… А этот обман-оскорбление! Ужасное надругательство над чувством… Цинизм! Какое унижение человека!
На смену ему явился один богатый жид Эллин — он мне отлично отделал квартиру, жила я с год роскошно, потом опротивело
так, что я его бросила, забрала только свои бриллианты и удрала с ребенком в Киев, ничего ему не
сказавши.
— Да,
так и
сказала, просила только, чтобы никого у вас не было…
— Говорил, что он считает за честь, что вы к нему всегда
так дружески были расположены, что и теперь, он убежден, не откажетесь помочь ему подавить интригу Когана и Величковского. Он этого,
скажу как член общества и актриса, вполне заслуживает.
—
Так только это нужно… Давно бы
сказали… С этим народом я скоро справлюсь. Во-первых, если Коган ваш враг,
так завтра же может быть вашим другом, — засмеялась она. — Он у меня теперь в руках… Entre nous soit dit, от меня зависит представить его к тому украшению, которого он с
таким нетерпением жаждет.
— Помилуйте, Иван Владимирович, я хоть только эконом и не смею вмешиваться в ваши распоряжения как председателя, но все-таки
скажу, что
так нельзя. Как же можно ставить пьесу безграмотного автора, ведь в ней смысла человеческого нет. Поневоле публика освистала ее, — говорил Городов Величковскому через несколько дней по его избрании, ходя с ним по пустой сцене.
— По правде
сказать, я не успел ее прочесть. Дела, знаете, много и на репетиции ни на одной не был, все по делам общества хлопотал. Туда поедешь, сюда, ну и некогда. Ведь актеры сами пьесу предложили, думаю, значит, хороша, а как свистать стали,
так заливались, что я даже убежал.
— Поставьте «Как поживешь,
так и прослывешь» — я много раз Маргариту играла, —
сказала Анфиса Львовна.
— Как вы смели про меня это
сказать? Я человек женатый, на всякую не брошусь! — крикнул Курский. — Разве в пьяном виде,
так кто же виноват, что вы с нами напиваетесь…
— Надежда Александровна не в духе. Вы не удивляйтесь. Я за последнее время привык ее видеть
такой, —
сказал он.
— Что вы хотите этим
сказать, Владимир Николаевич? — задыхающимся голосом начала Крюковская, поднимаясь вся дрожащая со своего места. — Оскорбить тем, что
сказать мне, что я глупа, —
так это дерзость или издевательство надо мной и над нашим прошлым —
так это может сделать только нечестный человек.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? //
Скажи, фонтан Бахчисарая! //
Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Латынь из моды вышла ныне: //
Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Сначала все к нему езжали; // Но
так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь
таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит
так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.