Неточные совпадения
Пассажиры толпились в ней, и, несмотря на
то,
что каждый из них думал о скорейшем наступлении момента выпуска, взоры их все же от жандармов невольно переносились на сидевшего в углу кают-компании «таинственного пассажира», казалось, безучастно относившегося ко всему вокруг него происходящему.
— Но это совершенно противозаконно, мне кажется,
что с введением судебных уставов никто не может быть арестован без надлежащего постановления о
том, исходящего от судебной власти, так
что содержание мое в тюрьме я считаю совершенно противозаконным.
— Мне кажется,
что это совершенно лишнее, когда у меня есть все необходимые бумаги и формальный паспорт, удостоверяющие кто я такой, и если желают проверить подлинность этих документов,
то достаточно, мне думается, телеграфировать
тем официальным лицам, которые их выдали, начиная с русского консула в Триесте господина Малейна, который меня лично знает и подтвердит не только подлинность выданного им мне паспорта, но и опишет мои приметы,
что докажет,
что я именно
то лицо, за которое себя выдаю.
На остальных же всех без исключения и разбора, независимо от
того, за
что и про
что они арестованы и к какой категории принадлежат,
то есть пересыльные или подследственные, надевались наручники.
— Посудите сами, — говорил он, — как нам не промышлять с арестантами. Без этого мы бы без табаку и чаю насиделись, не говоря о
том,
что вечно и так бываем впроголодь.
Чего купишь на шестнадцать копеек.
Эти расходы истощили и без
того тощий его капиталец, так,
что при отправке его из одесской тюрьмы Савину выдали на руки только всего рубль двадцать копеек его собственных денег, да на три дня впредь порциону — сорок пять копеек.
—
Чего только не писали! И молодец же вы, господин Савин, Стамбулова и
того провели!
— Да здесь ум не причина, разве он мог предполагать,
что я не
то лицо, за которое я себя выдаю, раз я был ему представлен французским консулом.
— Да, ваши дела не опасны, не
то что мои. Я вот человек отпетый… — заметил со вздохом Лизаро.
Жена моя была страшная кокетка, а я ревновал ее, и кончилось все это
тем,
что в один прекрасный день она уехала из Одессы сухаживающим за нею гусарским офицером.
В это время умер мой отец, и мне осталось после него небольшое именьице в Кременном уезде Волынской губернии. Эта смерть отца и отъезд мой из Одессы меня немного отрезвили. Я понял,
что возвращаться мне в Одессу и в
ту среду, в которой я погряз, не следует, так
что по ликвидации моих дел и продажи имения доставшегося мне от отца, я уехал жить в Киев. Но в Киеве вместо
того, чтобы остепениться и начать новую жизнь, я снова предался кутежам и разгулу, так
что отцовского наследства хватило мне не на долго.
Вы знаете,
что в России для
того, чтобы быть вполне полноправным гражданином, надо состоять из трех главных основных элементов: души, тела и паспорта.
Это
то же самое, как если бы вор, украв что-нибудь, настолько восхитился бы прелестью краденой вещи,
что стал бы ее носить на память на виду у всех.
Сначала я не сознавался, но когда меня уличили в составлении подложных документов, по которым я жил и женился, а также в
том,
что я уже был женат, пришлось волей-неволей мне сознаться и раскрыть мое настоящее имя.
— Один черт, разница только
та,
что нас, дворян, тогда отправляют в казенном арестантском платье, да и
то, если есть протекция в губернском правлении, можно выхлопотать идти в своем. Там же, в Сибири,
что поселенец,
что сосланный на житие — безразлично.
Савин не мог положительно добиться ничего купить на свои деньги, и на его требования ему было категорически объявлено,
что выписка продуктов делается один раз в неделю, по субботам, а так как этап прибыл в понедельник,
то ему предоставлялось ждать и голодать целых пять дней.
Зная Медиша за прекрасного человека, Савин был уверен,
что Медиш не посмотрит на
ту обстановку, в которой он теперь находится, и приедет проведать его, а также, конечно, прикажет смотрителю обращаться с ним по-человечески.
— Мне приносили какую-то бурду, но я есть ее не мог, так как к такой пище не привык… Вот почему я и написал Николаю. Григорьевичу, прося его, по старой дружбе, приехать проведать, меня и распорядиться о
том,
что вы считаете невозможным для меня сделать,
то есть купить мне колбасы и белого хлеба.
Скучно было Николаю Герасимовичу во время этого суточного пути, и
чем ближе подъезжали они к Петербургу,
тем сильнее одолевала его эта томительная скука.
Он был до
того потрясен,
что по прибытии на пароход впал в какое-то бессознательное состояние.
Когда наконец он пришел в себя,
то увидел,
что сидит на палубе парохода, идущего на всех парах, по необозримому, сильно волнующемуся морю.
Понятно,
что у него появилась мысль бежать во
что бы
то ни стало.
— Сначала мне сообщили со станции николаевской железной дороги о прибытии вашем с этапом, а затем, полчаса
тому назад, еще из двух мест: от прокурора и из пересыльной тюрьмы, откуда вы были отправлены. Да мы и раньше знали,
что вы к нам сегодня прибудете, во всех газетах было сообщение о вашем выезде из Москвы.
Разница была, впрочем,
та,
что там он был при деньгах и, значит, мог пользоваться всеми удобствами, в дом же предварительного заключения он буквально прибыл без гроша и даже без табаку.
Но по несчастью, со времени петровских реформ в России постоянно увлекались всем иностранным, а наш интеллигентный класс, выбритый и одетый в европейский костюм Великим Петром, с палкою в руке, до
того холопски вошел в свою роль,
что, увлекаясь всем иностранным, стал одно время пренебрегать и чуждаться всего русского.
Заполонившие же в
то самое время Россию немцы помогли нашим бритым и переряженным в европейцев интеллигентам довершить
то, к
чему они старались нас вести: убить все национальное и онемечить Россию.
Мы поняли,
что нам нет надобности с завистью смотреть на заморские порядки, убедившись,
что зачастую
то,
что там оказывается пригодным и хорошим, у нас никуда не годится.
В России привыкли смотреть на вещи иначе,
чем смотрят люди за границей, поэтому русским и не приходит в голову, например, таких вещей, чтобы в Бельгии хлопотали об интересах Германии и Франции, как о своих собственных, а между
тем то,
чего русские почти не знают и не понимают,
то есть международная солидарность, существует во всей Западной Европе.
Дней через десять по приезде Мадлен де Межен в Брюссель, Савин поехал утром на почту и по возвращении домой Мадлен рассказала ему,
что в его отсутствие приходил какой-то чиновник, желавший непременно его видеть, и так как она сказала ему,
что не знает, когда он вернется,
то посетитель стал ее расспрашивать о его имени, летах, месте его рождения и надолго ли он приехал в Бельгию, а также о
том, законная ли она жена или нет и как ее зовут.
— Странно-то, странно, — заметила Мадлен, — но я все же думаю,
что ты преувеличиваешь опасность… Если даже это был полицейский сыщик,
то нет основания после первого же его визита бежать без оглядки.
Эта наглость и дерзкое обращение до
того возмутили без
того страшно взволнованную Мадлен,
что она в один миг превратилась из униженной, убитой горем женщины в рассвирепевшую львицу.
Что же касается до оскорбления, нанесенного мной полицейскому комиссару и агентам полиции,
то я был вынужден это сделать, вследствие их неприличного поведения и вторжения в спальню женщины, с которой я живу.
Расспросив арестанта о
том же, о
чем спрашивали в конторе; и записав все это в книгу, его поручили какому-то служащему, который повел его в назначенную ему камеру.
Между прочими разъяснениями, он передал ему,
что если он желает довольствоваться на собственный счет,
то может это сделать и даже получить более комфортабельно меблированную комнату, так называемую «pistole», с платою по десяти сантимов в день,
то есть три франка в месяц.
Такой комфорт в тюрьме весьма чувствителен и приятен для заключенного — им как бы сглаживается
то ужасное тюремное тяготение, которое так чувствуется при простой тюремной обстановке, постоянно напоминающей заключенному,
что он в тюрьме.
Все заключенные до года тюремного заключения имели право носить свое платье, все же остальные обязаны были носить казенное, заключающееся из темно-серой пиджачной пары, совершенно приличного покроя и хорошего сукна. Каторжники отличались только
тем,
что им брили усы и бороду и на брюках у них были нашиты широкие черные лампасы.
— Я не нуждаюсь в свидании с господином Савиным, так как такого не знаю, — отвечала молодая женщина, — повторяю вами
что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись.
Что же касается до оскорбления господина комиссара,
то он сам довел меня до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на свободу — это ваше дело… Большего,
чем я показала — я показать не могу, при всем моем желании…
Она помнила только
то,
что говорил ей Савин, и старалась показывать
то,
чему он научил ее.
После же допроса следователя и объявления им ей о
том,
что он отправляет ее в тюрьму, на нее нашел какой-то столбняк.
Какая благодетельная вещь сон для несчастных заключенных. Во время сна они не только отдыхают телом и душой, но и забывают все свои несчастия, все,
что их мучает, главное,
то ужасное положение, в котором они находятся.
— Все для письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить,
что все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются…
Что же касается хороших адвокатов,
то я могу назвать вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только,
что берут они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
Обратился он к нему потому,
что узнал,
что Фрик, кроме
того, талантливый защитник, депутат палаты и принадлежит к крайней левой партии,
то есть ультра-либерал и сотрудник оппозиционной газеты «Реформа».
Последний не заставил себя долго ждать и к вечеру
того же дня, в который Савин послал ему письмо, ответил телеграммой,
что будет в тюрьме на другой день утром.
—
Что же касается до госпожи де Межен, — добавил он, —
то я уверен в возможности освободить ее под залог. Я побываю у нее, а также у французского консула, с которым я знаком и содействие которого будет очень важно для дела.
— Насчет гонорара я вам ничего не могу сказать, я назначу себе вознаграждение, глядя по делу, я ведь не знаю еще, придется ли мне защищать вас одного или вместе с госпожей де Межен, в одной или в двух инстанциях. Я в этом отношении очень щепетилен, — добавил он — мое правило не обдирать клиентов, брать за свой труд,
что следует по работе. Кроме
того, я вижу, с кем имею дело, вы со мной, надеюсь, торговаться не будете, я не возьму с вас, поверьте мне, лишнего сантима.
Синдикальная камера утвердила постановление судебного следователя и отказала освободить их обоих от предварительно ареста, основываясь на
том,
что они оба иностранцы и обвиняются в преступлениях, которые влекут за собою наказание свыше трех месяцев тюремного заключения.
Граф де Кадиньян был признан виновным в восемнадцати мошенничествах, а так как, по бельгийским законам, наказание полагается не одно по совокупности, как в России, а за каждое преступление полагается отдельное наказание,
то бедный граф был приговорен к восемнадцати наказаниям, по три месяца одиночного заключения каждого,
что составит весьма почтенную цифру в четыре с половиною года одиночного заключения.
Надо заметить,
что следствие в Бельгии ведется по французской системе,
то есть следователь старается всячески запутать обвиняемого разными неожиданностями, вымышленными сведениями и даже запугиванием.
Следствие обнаружило и установило разными допросами свидетелей и полицейских властей в Париже, Ницце, Берлине и Дусбурге, которым была предъявлена фотографическая карточка Савина,
что он, действительно,
то лицо, которое проживало во Франции и Германии под именем русского офицера Николая Савина, который был арестован по требованию русских властей и впоследствии бежал.
Но Савин не согласился с этим мнением, он находил необходимость во
что бы
то ни стало доказать свою невиновность по обвинению в ношении чужого имени, так как от этого зависел весь дальнейший ход дела.