Неточные совпадения
Далеко не сиятельным
человеком,
своим бывшим куафером из Москвы.
Провинциалки-хохотушки, прожившие всю
свою жизнь в глухой Малороссии, наивно рассказывали всем, кто только хотел их слушать, о цели
своего приезда и заманивали к себе молодых
людей.
В России привыкли смотреть на вещи иначе, чем смотрят
люди за границей, поэтому русским и не приходит в голову, например, таких вещей, чтобы в Бельгии хлопотали об интересах Германии и Франции, как о
своих собственных, а между тем то, чего русские почти не знают и не понимают, то есть международная солидарность, существует во всей Западной Европе.
Во время тех же поездок в суд Николай Герасимович Савин познакомился с двумя очень милыми
людьми: депутатом бельгийской палаты Ван-Смиссеном, обвинявшемся в убийстве
своей жены из ревности, и французом графом Дюплекс де Кадиньян — любовником этой убитой мужем женщины, который, увлекшись ею, наделал в Брюсселе более миллиона долгов, а после ее смерти уехал в Ниццу, не расплатившись со
своими кредиторами и поднадув несколько простаков-бельгийцев, почему и был привлечен к суду за мошенничество.
Вы,
люди жизни и опыта, вы легко поймете, что
человек, приберегающий чрезвычайно разумный, логический довод для
своего оправдания к последней минуте, к заседанию суда, не имел, значит, его в
своем распоряжении ранее.
Мадлен уезжала обратно в Париж, но не думала там остаться, а хотела уехать к
своей кузине, живущей в Нормандии, и жить в деревенской глуши, ожидая решения судьбы любимого ею
человека.
Ничего не было бы удивительного в том, что
человек, обладающий большим состоянием, пожелал променять
свою прежнюю «собачью жизнь» на жизнь, соответствующую его громадным средствам, тем более, что эта перемена жизни была далеко не безвыгодна для одержимого манией наживы богача, так как банкирское дело и другие финансовые и биржевые операции расширили круг деятельности петербургского «паука», и в его паутину стали попадаться крупные трутни великосветского мира.
Последний в это время разговаривал с Нееловым, графом Стоцким и молодым
человеком из начинающих адвокатов Сергеем Павловичем Долинским, так, по крайней мере, представил его хозяин двум
своим остальным собеседникам.
Только одна группа
людей, среди которых были граф Стоцкий, Неелов, барон Гемпель и несколько других, не удостаивали ее
своим вниманием.
— А, вот в чем дело! — равнодушно протянул Селезнев, посмотрев по указанному ему направлению. — В этом отношении я совершенно спокоен. Долинский честный
человек, я знаю его с детства и очень бы желал иметь его
своим зятем. Я был бы очень рад, если бы ему удалось завоевать сердце моей дочери и получить согласие моей жены. Но я боюсь, что Люба уже сделала выбор.
Затем принц сам принял депутацию в
своем замке Эбенталь, близ Вены, где Стоилов произвел на него
своей патриотической речью глубокое впечатление, так что с этого времени принц стал иметь большое доверие к этому искусному оратору и государственному
человеку.
Савин вернулся в
свою камеру, и мука одиночества после беседы с
человеком, пришедшим «с воли», из общества, еще более охватила его.
— Ее родители были очень достаточные
люди, она сирота, живет у
своей тетки, полковницы Усовой, которая очень богата. Она убедительно просила отпускать к ним Олю. Сегодня у них семейный праздник. Надо же доставить девочке удовольствие. Пусть повеселится.
Те самые
люди, которые чуть ли не коленопреклонно подносили «счастливому дельцу»
свои капиталы, прося как милости взять их в
свое распоряжение, с нескрываемым негодованием в качестве свидетелей-потерпевших отзываются о
своем вчерашнем благодетеле и кормильце.
Молодой
человек с удивлением смотрел на
своего кредитора.
Молодой
человек уехал без денег и, конечно, в первое время был страшно взбешен на «петербургского Шейлока», как даже прозвал Корнилия Потаповича, и рассказывал этот случай
своим приятелям с пеной у рта.
— Дурак! — возразил Григорий Александрович. — Разве ты меня не знаешь. Или ты думаешь, что я, зная, что ты ради
своего спасения можешь стать убийцей, буду ждать от тебя пощады? Я осторожнее тебя. Все, что я рассказал тебе, я написал, запечатал в конверт и передал верному
человеку. В случае, если я умру насильственною смертью, этот конверт будет передан в руки правосудия, если же
своею — будет уничтожен.
Какие же причины руководили молодой девушкой для такого разрыва с другом
своего детства и с
человеком, которому она дала слово быть другом — графом Вельским, ставшим мужем ее подруги?
Человек двадцать служащих исполняли
свои сложные обязанности с быстротой и точностью машины.
Это был симпатичный белокурый молодой
человек с лицом, на котором еще не исчезли следы юношеского румянца, и лишь некоторая синева около добродушных глаз, выражением
своим напоминающих глаза его сестры, указывала, что яд Петербурга успел уже всосаться в недавно еще девственную натуру скромного москвича.
Вино, карты и женщины — эти три исторические силы падения
человека — сделали
свое дело и направили молодого
человека на тот путь, где один лишний шаг зачастую отделяет честного
человека от преступника.
Он запер кассу и вышел с веселым сознанием
человека, который честно исполнил
свои обязанности.
— Смотрите, вспомните печальную историю моего несчастного отца, которую я вам рассказывала, и берегитесь, прошу вас, этих
людей… До добра они вас не доведут… Это истинные сотрудники сатаны… Если вы хотите спокойствия
своей души — разойдитесь с ними.
— Сиротинина… Нет, не может быть! — с убеждением воскликнул старик. — Он с такою тщательностью и аккуратностью исполнял все мои поручения… Он — честный
человек и притом прекрасный сын!.. Он боготворит
свою мать…
Если бы
человек, который совершил преступление, получил бы хороший урок, который убедил бы его, что поступать таким образом не только скверно, но и невыгодно, и при этом он сохранил бы все
свои силы для жизни без унижений, то он, конечно, другой раз не поддался бы соблазну.
Тюрьма страшна только тем, для которых она, в сущности, не нужна, то есть
людям, которые по
своему складу характера, темперамента и нравственности не могут в нее попадать или попадают весьма редко, как это было с Сиротининым, случайно.
Поездка с Долинским, защитником Алферова, не особенно улыбалась ей, хотя за последнее время она несколько примирилась с молодым
человеком, и инстинктивная ненависть к нему, как к адвокату, спасшему, как она думала, от заслуженного наказания убийцу ее отца, потеряла
свой прежний острый характер.
Человек так устроен, что поглощенный
своим горем, никогда не замечает горя ближних.
Любовь Аркадьевна в чаду
своего счастья позабыла обо всем, о родителях и даже об обещании тотчас же венчаться, данном ей любимым
человеком.
Она удвоила
свою нежность, холодность любимого
человека еще более разжигала ее страсть и она не сдерживала ее проявления.
Краткость объяснялась необходимостью отдавать написанные письма на просмотр тюремного начальства, что заставляло Николая Герасимовича быть сдержанным в проявлении
своих чувств, обреченных, как ему казалось, на профанацию посторонних, чуждых и неумеющих понять их
людей.
Красота Савина, между прочим, заставляла ее опасаться за младшую дочь; чутьем матери она провидела, что Николай Герасимович именно такой
человек, которым может увлечься очень молоденькая девушка, а это увлечение может, в
свою очередь, расстроить все ее финансовые соображения, которые по мере возрастающего успеха ее дочери среди мужчин достигали все более и более круглых и заманчивых цифр.
— И вы говорите, что этот
человек держит все нити в
своих руках?.. — спросил Николай Герасимович
своего спутника.
«Нет… Она слишком чиста, слишком проницательна, чтобы поверить… Она знает меня… За последнее время мы так сошлись… Я выложил ей всю
свою душу… Она мне сказала, что читает в моем сердце, как в книге… Не могла же она не прочесть в нем, что я честный
человек… Ведь это заглавие книги моего сердца…»
Оставшись с глазу на глаз с Елизаветой Петровной, Любовь Аркадьевна рассказала ей все
свое недоумение относительно изменившегося к ней любимого
человека,
свою сердечную муку,
свои предположения — последние со слов Мадлен де Межен — и, наконец, всю безвыходность
своего положения.
Жизнь веселящейся Москвы и Петербурга не могла удовлетворить его, слишком много видевшего на
своем веку. Любовь к Мадлен де Межен, как мы знаем, была отравлена созданными им самим предположениями и подозрениями, да и не такой
человек был Николай Герасимович Савин, чтобы долговременное обладание даже красивейшей и любимейшей женщиной не наложило на отношение его к ней печать привычки — этого жизненного мороза, от которого вянут цветы любви и страсти.
— Иначе бы он не придумал найти
человека, который знает всех этих лиц и сумеет среди них самих обнаружить всю эту хитросплетенную сеть, которою они опутали невинного из-за
своих гнусных расчетов…
— Замолчите, нахальный
человек! — вскричала она. — Это не откровенность, а цинизм! Вы говорите мне только потому, что уверены в слабохарактерности моего мужа, хотя отлично знаете, чтода всегда была и всегда останусь верна
своему долгу.
«Однако же и умница этот Савин! Приятно иметь дело с таким
человеком!» — думал граф Сигизмунд Владиславович, занимаясь
своим туалетом и решив, действительно, в этот же день открыть глаза старику Алфимову и спасти кассира Сиротинина.
Он украл капитал у дочери
своего барина, оставив ее с мужем почти без средств, вследствие чего, быть может, Дубянский попытался игрой составить себе состояние, но, как всегда бывает с игроками, игра, обогатив его вначале, в конце концов погубила его жену, самого его и сделала то, что его дочь принуждена была жить в чужих
людях.
Молодой
человек имел чрезвычайно расстроенный вид и, видимо, не мог скрыть, при всех производимых над собой усилиях,
своего смущения.
Что же касается до решения сквитаться со старыми долгами, то взятые им у дочери
своего барина сто тысяч рублей, принадлежащие по праву Елизавете Петровне Дубянской, даже со всеми процентами составляли небольшую сумму для богача Алфимова, и душевное спокойствие, которое делается необходимым самому жестокому и бессердечному
человеку под старость, купленное этой суммой, составило для Корнилия Потаповича сравнительно недорогое удовольствие.
— Иди отсюда… Не оскверняй
своим присутствием общество честных
людей… Сегодня же выезжай из моего дома и не показывайся мне на глаза… Чек на твой капитал, за вычетом растраченных тобою денег, получишь завтра в кассе.
— Поймете, барышня, все вам расскажу на чистоту, душу
свою облегчу… Пусть и близкие вам
люди слушают… В старом грехе буду каяться, ох, в старом… Не зазорно… Может, меня Господь Бог за это уже многим наказал, не глядите, что богат я, порой на сердце, ох, как тяжело… От греха… По слабости человеческой грехом грех и забываешь… Цепь целая, вериги греховные, жизнь-то наша человеческая…
— Это совершенный роман! — воскликнул Сергей Павлович, когда Дубянская кончила
свой рассказ. — Таким образом, вы богатая невеста
человека с упроченным навсегда положением в финансовом мире… Молодец Савин!
Это сравнение
своего положения с положением
человека, возвратившегося с кладбища, пришло в голову Савина под нахлынувшим на него впечатлением окружающей его пустоты.
Время летело со
своею ледяною бесстрастностью, не обращая никакого внимания ни на комедии, ни на трагедии, ни на трагикомедии, совершающиеся среди
людей, ни на их печали и радости.
Произошло ли это от того, что она все же привыкла считать графа близким себе
человеком, или же от расстройства нервов, чем графиня особенно стала страдать после смерти
своего сына, родившегося больным и хилым ввиду перенесенных во время беременности нравственных страданий матери и умершего на третьем месяце после
своего рождения — вопрос этот решить было трудно.
Покойный граф слишком уже бравировал
своим презрительным отношением к разоренной им жене, чтобы на самом деле мог найтись
человек, в котором смерть его вызвала бы сожаление, а хладнокровное отношение к ней вдовы — порицание.
Неточные совпадения
Ее привозят и в Собранье. // Там теснота, волненье, жар, // Музыки грохот, свеч блистанье, // Мельканье, вихорь быстрых пар, // Красавиц легкие уборы, //
Людьми пестреющие хоры, // Невест обширный полукруг, // Всё чувства поражает вдруг. // Здесь кажут франты записные //
Свое нахальство,
свой жилет // И невнимательный лорнет. // Сюда гусары отпускные // Спешат явиться, прогреметь, // Блеснуть, пленить и улететь.
Быть можно дельным
человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж
людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В
своей одежде был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в
своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
В самом деле, необыкновенно странны были
своею противуположностью те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.