— Я вам это предсказываю заранее… Но
пусть будет по-вашему… Я вхожу в ваше положение, вам не хочется потерять ни одного из пижонов: ни отца, ни сына…
Неточные совпадения
—
Пусть понаслаждается бедняга крохами ее милости, — захохотал Владимир Игнатьевич. — Я не завистлив, где я хочу победить, там я знаю, что победа
будет на моей стороне, милейший барон.
— Ее родители
были очень достаточные люди, она сирота, живет у своей тетки, полковницы Усовой, которая очень богата. Она убедительно просила отпускать к ним Олю. Сегодня у них семейный праздник. Надо же доставить девочке удовольствие.
Пусть повеселится.
— Ах, пожалуйста, не уводите ее! — звучал голос полковницы Усовой. — Бал только что начался,
пусть она хоть часик украсит его своим присутствием. Не угодно ли вам посидеть с нами и
выпить стаканчик вина?
— Хорошо… Клясться я не стану… Но вот медальон… Он имеет форму сердца… Он открывается…
Пусть он
будет символом, что мое сердце всецело принадлежит тебе и всегда
будет для тебя открыто… Верь мне, что из любви к тебе я готов на все лучшее, и что каждый раз, когда меня станет соблазнять что-либо дурное, мысль об этой минуте и об этом медальоне-символе и надежда хоть когда-нибудь добиться твоей любви станет воздерживать меня.
— Ну и прекрасно! И прекрасно!
Пусть их думают, что это
был граф Петр. Он человек молодой и легче с ними справится.
— Оставьте ее, мадам! — сказала она. —
Пусть она привыкнет, поодумается, завтра ей легче
будет. Ведь и со мной то же
было.
— Поймете, барышня, все вам расскажу на чистоту, душу свою облегчу…
Пусть и близкие вам люди слушают… В старом грехе
буду каяться, ох, в старом… Не зазорно… Может, меня Господь Бог за это уже многим наказал, не глядите, что богат я, порой на сердце, ох, как тяжело… От греха… По слабости человеческой грехом грех и забываешь… Цепь целая, вериги греховные, жизнь-то наша человеческая…
— Я и не говорю этого… С первого раза меня это поразило и взволновало… Если вы говорите, что этот ее роман долго не продолжится, то
пусть ее позабавится, поиграет в любовь, я ничего не имею, но все же сделаю вид, что сержусь на нее… Когда она вернется, то
будет послушнее.
— А насчет этих клубов, Дюссотов, [Дюссо (Dussot) — владелец известного в Петербурге ресторана.] пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу — ну, это
пусть будет без нас, — продолжал он, не заметив опять вопроса. — Да и охота шулером-то быть?
Неточные совпадения
Разговор сей… но
пусть лучше сей разговор
будет в следующей главе.
А между тем в существе своем Андрей Иванович
был не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало
есть на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах весь журнал его дня, и
пусть из него судит читатель сам, какой у него
был характер.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: —
Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот.
Пусть он докажет мне, что он надежный человек,
пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».
Как
было дело в самом деле, бог их ведает;
пусть лучше читатель-охотник досочинит сам.
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь:
пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да!
пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же!
были с ним однокорытниками!