Неточные совпадения
— Полковник, —
обратился адмирал Зеленый к стоявшему рядом
с ним полициймейстеру, — отвезите сейчас же под усиленным конвоем «его сиятельство» в тюремный замок и поступайте
с ним, как я уже вам говорил.
— А я уже давно собирался к вам подойти, господин Савин, — сказал он Николаю Герасимовичу, когда тот
обратился к нему
с каким-то незначительным вопросом, — но совестился и боялся вас обеспокоить. В одесском замке многие вами интересовались, да уж держали вас там больно строго.
Вскоре после этих крестин Стамбулов
обратился к своему высокопоставленному куму
с предложением —
с каким вы думаете? — быть кандидатом на болгарский престол. Неожиданное, но крайне лестное предложение было, конечно, принято, и воображаемый французский граф де Тулуз Лотрек — arias Савин — уехал в Константинополь, чтобы хлопотать и заручиться симпатиями великого визиря и влиятельных лиц, близко стоящих к будущему его сюзерену-падишаху.
Она впала
с этого момента в какое-то забытье,
обратилась в живого истукана, не понимая совершенно, что
с ней делается, отвечая на вопросы как-то машинально и двигаясь только по закону инерции.
— Мне крайне жаль, — сказал он, — что защиту свою я не могу поручить вам, так как, не зная, что Мадлен
обратилась к вам, я вызвал господина Фрика, который был у меня сегодня и мы
с ним кончили…
По его приказанию на маркиза напали до десяти полицейских и стали
с ним грубо
обращаться.
По окончании речи Стоккарта председатель
обратился по очереди к обоим
с вопросом...
Обратились к принцу Оскару шведскому, сделано было предложение румынскому королю, в случае избрания которого соединение Болгарии
с Румынией явилось бы ядром будущей федерации балканских государств.
Предлагался в князья Болгарии Алеко-паша, и уже, как последний исход,
обратились к Блистательной Порте
с предложением, что народное собрание изберет князем Болгарии турецкого султана под условием, что он присоединит Македонию к болгарскому княжеству, под общею властью назначенного ими наместника.
— Но что
с тобой? Ты бледен, как смерть… —
обратился он к Костину. — А твоя жена?
С нею дурно…
Каждый раз, как двери залы отворялись, все взгляды
обращались на нее, и видя, что входит кто-нибудь из обычных знакомых,
с разочарованием отворачивались.
Молодой, богатый представитель великосветского Петербурга, находясь временно в затруднительных обстоятельствах,
обратился к Корнилию Потаповичу
с просьбой ссудить ему под вексель пять тысяч рублей.
Вошла Зиновия Николаевна
с Елизаветой Петровной Дубянской. Все взоры
с любопытством
обратились на них.
— Гм! Но ведь она станет громко кричать, что ты отец ее ребенка, и все поверят ей, благодаря тому, что ты часто бывал
с ней вдвоем… Наконец, она
обратится к твоему отцу и потребует или платы за молчание, или брака.
Представитель обвинения
обратился к присяжным
с заявлением, что хотя укор защиты по разбираемому делу, быть может, и справедлив, но что подсудимый Савин арестован за границей не по одному разбираемому ныне делу.
— Вы позволите, —
обратился Дмитрий Павлович к полицейскому чиновнику, — написать несколько строк моей матери и послать
с посыльным?
— Завтра,
с курьерским поездом, — отвечал старик Селезнев. — Вам удобно? —
обратился он к Долинскому.
После отрицательного ответа на первый вопрос о виновности, судебный следователь прямо
обратился к Сиротинину
с вопросом...
Отмерив шаги, секунданты установили противников и в последний раз
обратились к ним
с советом примирения.
— Пожалуйте, барышня, к вам-с… — сказала она,
обращаясь к Елизавете Петровне.
— На самом деле, куда девалась Вера? —
с недоумением сказала она, ни к кому собственно не
обращаясь.
— И молодец он у тебя, люблю таких, сразу полонил тебя, —
обратилась она к сперва смущенной ее появлением, а затем обрадовавшейся дочке, —
с ним не пропадешь.
Первым делом освобожденного Савина было
обратиться к редакциям газет
с требованием поместить опровержение известий, «позорящих» его честь.
Городничий. Ну, уж вы — женщины! Все кончено, одного этого слова достаточно! Вам всё — финтирлюшки! Вдруг брякнут ни из того ни из другого словцо. Вас посекут, да и только, а мужа и поминай как звали. Ты, душа моя,
обращалась с ним так свободно, как будто с каким-нибудь Добчинским.
Я не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъявила бабушка, увидев его, и то, что он один, по-видимому, не боялся ее,
обращался с ней совершенно свободно и даже имел смелость называть ее ma cousine, внушили мне к нему уважение, равное, если не большее, тому, которое я чувствовал к бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня к себе и сказал:
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить //
С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и
с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не
обратился ли в родной?
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но
обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола //
С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и
обращался как
с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его
обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги
обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они
обращались в пыль.
Если бы кто-нибудь другой
обратился к нему
с таким предложением, он мог бы сказать: «Это вздор! пустяки!