Неточные совпадения
Она была высока и худа, как
мать, но во всем остальном ничуть на
нее не походила.
Граф Вельский состоял уже объявленным женихом Надежды Корнильевны, у которой был миллион чистыми деньгами, оставленный
ей ее матерью, не считая состояния отца, который, конечно, не забудет свою дочь в завещании.
— Мой отец — да, но моя
мать… Вы знаете,
она урожденная княжна и ни за что не хочет, чтобы я вышла не за титулованного жениха. Вы друг моего детства, я вам расскажу все.
— Не правда ли, что ужасно подумать, что я в мои годы должна выйти замуж за человека, который ни по летам, ни по привычкам мне не пара. Несмотря на это,
мать покровительствует его ухаживаниям, а отец не противоречит
ей.
Ей, видимо, не удавалось подавить в себе досаду. Долинский с почтительным поклоном вышел из гостиной. Любовь Аркадьевна схватила руку
матери и хотела сказать что-то, но та перебила
ее и холодно проговорила...
— Что вы говорите… Я дала
матери у
ее смертного одра слово не выходить из воли его и моего брата.
По окончании курса
она переселилась к отцу с
матерью, а вскоре
мать Надежды Корнильевны скончалась, и
она с братом переехала к отцу в Петербург.
На скамейке сидела Ирина Петровна, а рядом с
ней дочь, обнимая
мать и положив голову к
ней на грудь, громко рыдала.
Мать, утирая слезы, утешала
ее.
Она подняла на
мать свои темно-голубые, увлажненные слезами глаза.
За молодой девушкой в это время прислала
мать, прося
ее прийти в дом.
—
Мать моя часто плакала… Бывало, все улягутся в доме,
она я примется плакать… да так горько, навзрыд! А когда я стану спрашивать, о чем
она горюет,
она мне ничего не отвечает, а только обнимет меня крепче и рыдает еще горше. Один раз отец вернулся из города и подал
матери какую-то бумагу.
— Прочти… — говорит. А голос у него был такой, что он и теперь звучит в моих ушах.
Мать так вся и задрожала, однако бумагу взяла. Не прочла
она и десяти строк, как вскрикнула и замертво упала на пол.
— Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело было в том, что мы должны были жить только на доходы с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал, был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять.
Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше.
Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец
ей стало не под силу.
Она делалась все слабее и слабее. У
нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет,
она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
Он говорил с
нею об Отрадном, о
ее отце и
матери и своей невесте.
К чести отца Надежды Корнильевны или, лучше сказать, мужа
ее покойной
матери, он был далек от мысли быть относительно
ее жестоким.
В год смерти
матери Надежды Корнильевны, когда стало известно, что
она с братом переезжает к отцу в Петербург, Федор Осипович в одно из посещений дома Алфимовых сказал, что он подал прошение о переводе в одну из петербургских больниц.
— Я понимаю, что ты скрываешь от
матери, которая не одобряет твоих симпатий.
Она и теперь осудила бы тебя за то, что ты сидишь у меня на коленях. Ну, да ничего. Ты для меня то же любимое дитя, которое десять-двенадцать лет тому назад я носил на руках. Но тогда твое сердце принадлежало только мне, а теперь…
Через час, однако, когда
ее мать беседовала с новою компаньонкою об обязанностях последней относительно Любови Аркадьевны,
она незаметно оделась и в сопровождении горничной вышла из дому.
«
Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая девушка. — Значит,
она все же орудие в руках моей
матери… — О, милый Владимир! — работала далее
ее пристрастная мысль. — Мы окружены врагами. Тебя хотят оклеветать, унизить в моих глазах, дорогой мой. Да, я буду недостойна твоей любви, если когда-либо усомнюсь в тебе».
Немногие угадывали, какую приносило это молодое существо жертву клятве, данной
ею у постели
ее умирающей
матери.
Единственная дочь у отца и
матери,
она была, конечно, кумиром своих родителей и ничего, кроме ласк и выражения самой нежной любви, от них не видала.
Добрая и честная по натуре,
она не испортилась баловством отца и
матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали
ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить
ее чужой воле, если эта последняя не была основана на разумных и
ей понятных причинах, было трудно даже для отца и
матери.
После первых дней радостной встречи с отцом и
матерью, когда были исчерпаны все привезенные дочерью петербургские новости, исключая, конечно, уличного знакомства с Софьей Антоновной и неудачного вечера у полковницы Усовой, словом, когда домашняя жизнь в селе Отрадном вошла в свою колею и Ольга Ивановна волей-неволей оставалась часто наедине сама с собою, на прогулке в саду и в лесу, мысль
ее заработала с усиленной энергией, вращаясь, конечно, на интересовавших
ее лицах: Наде Алфимовой и графе Вельском.
— Двадцать тысяч рублей! — прошептал он. — Да где же я их возьму! Проклятая игра! О, с какой радостью отказался бы я от
нее. Но ведь мне необходимо добыть денег… а другого способа нет… Отец… Но как сказать ему о таком проигрыше… Он ни за что не выдаст мне даже моих денег… или же предложит выделиться и идти от него, куда я хочу, с проклятием
матери за спиною… Он неумолим… Тронуть капитал для него хуже смерти… А я дал клятву матушке… Хотел выручить граф Сигизмунд, но и он что-то не появляется… Как тут быть?..
Она жила со своей
матерью на Васильевском острове в бедной квартирке и перебивалась работой портнихи.
Отца
она никогда не знала, да о нем и не было упомянуто в
ее метрическом свидетельстве, а
ее мать была из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «любовью», как
она сама выражалась.
Это не касалось Капитолины Андреевны, которой было безразлично, чем занимаются
ее гости, оставаясь tete-a-tete, тем более, что Иван Корнильевич исправно и щедро давал
ей деньги на нужды «маленькой Клодины» и
ее матери.
— Я дал клятву у постели моей умирающей
матери не выходить из его повиновения…
Она пригрозила мне загробным проклятием.
—
Она жила до поступления к Селезневым у его
матери, которая была дружна с
матерью Елизаветы Петровны.
Мать чуть не молилась на сына, который платил
ей восторженным обожанием.
Она успела за несколько месяцев совместной жизни в квартире его
матери оценить душевные качества Дмитрия Павловича, и он являлся первым мужчиной, затронувшим в
ее сердце теплое чувство любви — именно то чувство, которое живет годами, а не вспыхивает и угасает, как страсть.
В то время, когда Дмитрий Павлович с ключом от кассы банкирской конторы в кармане и со светлыми мечтами в голове возвращался к себе домой на Гагаринскую, его
мать сидела в простенькой гостиной своей маленькой квартирки с желанной гостьей, которую
она упросила остаться пообедать «чем Бог послал».
Старушка Анна Александровна Сиротинина внимательно, изредка покачивая своей седой головой в черном чепце, слушала рассказ своей «любимицы», как
она называла Дубянскую, о
ее страшном двусмысленном положении в доме Селезневых между отцом и
матерью, с одной стороны, и дочерью — с другой.
Граф Петр Васильевич также беззвучно подкрался к
ней по толстому ковру и быстро перегнувшись через
ее плечо, увидел, что это был миниатюрный портрет
ее матери.
Разговор между графом Стоцким и графом Петром Васильевичем после вечера, проведенного последним с женой, признавшейся ему, что
она готовится быть
матерью, был подслушан горничной графини — Наташей.
Сама Вера Семеновна была буквально перепугана всем, что происходило вокруг
нее, и часто с мольбой поднимала глаза на
мать, но та отвечала
ей только циничными, насмешливыми улыбками.
— Ах, мама такая странная!
Она сама смеется надо мною. Да нет! Я больше здесь не останусь! Я сейчас скажу
ей, — прибавила
она, увидя
мать у буфета и, оставя руку Николая Герасимовича, подошла к
ней.
Мать, то ласково соблазняя, то сердясь и угрожая, объясняла дочери ту роль, которую предстояло
ей играть в обществе, и резко приказывала
ей быть любезною с богатыми кавалерами и не шептаться с прогоревшим барином и вдобавок с авантюристом.
Мысли Сиротинина перенеслись на эту милую девушку. Только теперь почувствовал он сердцем, как дорога
она ему. Только теперь понял он, что после
матери он желал бы, чтобы только один человек не признал его виновным.
Он с нетерпением стал ожидать свидания с
матерью и с
ней.
— Дело скверно… Поезжай-ка к его
матери, рассыпься перед
ней в сожалениях…
Анна Александровна не обиделась на этот возглас молодой девушки, тем более, что в нем слышалась такая любовь к милому
ее сыну со стороны говорившей, которая живительным бальзамом проникла в сердце любящей
матери.
—
Она переехала к
матери Дмитрия Павловича Сиротинина.
Анна Александровна боялась докончить свою мысль, до того
она показалась
ей привлекательною, и только с мольбою обратила полные слез глаза на висевший в
ее спальне, куда
она удалилась после отъезда Елизаветы Петровны, большой образ Скорбящей Божьей
Матери — этой Заступницы и Покровительницы всех обиженных, несчастных и сирых.
Елизавету Петровну эти воспоминания, окружавшие
ее днем и ночью, закаляли на борьбу, а для старухи-матери, в сердце которой появилась надежда, они стали почему-то еще более дорогими.
— У полковницы Усовой.
Ее дочери исполнилось недавно шестнадцать лет.
Мать хочет показать этот свежий товар своим знакомым. Вы не знаете Капитолину Андреевну?
— О, ты моя дорогая энтузиастка! Я рад, что ты утешаешься этой иллюзией и поддерживаешь мою
мать…
Она стала куда бодрее… Благодарю тебя…
— Так вы, значит, не знаете, что Оля была загублена в вашем доме и теперь
она живет в Москве, в монастыре и решила посвятить себя Богу. Я и
ее мать говорили с
ней по душе, но
она отказалась назвать имя своего обольстителя… Ну, да мы-то все равно его знаем…
К тому же над бедной девушкой разразилась вскоре и другая беда, а именно,
ее мать умерла от разрыва сердца.