Неточные совпадения
После подачи этого прошения прошло с неделю, и заключенный уже терял всякую надежду на какой-нибудь результат,
как в
одно прекрасное — если в тюрьме может быть что-нибудь прекрасное — утро дверь его камеры отворилась, и к нему вошел помощник смотрителя с каким-то господином, одетым в штатское платье.
«Еще
одно последнее сказанье, — писал фельетонист, — и летопись окончена моя, но это последнее сказанье стоит всех предыдущих вместе, и вот почему я оставил его „pour la bonne bouche“ —
как говорят французы.
Чтобы быть знаменитостью, надо чем-нибудь выделиться из массы, умом ли, красноречием ли, хотя бы даже особо длинной фамилией,
как был знаменит этим
один благородный гидальго, которого звали Лаперузо-Суза-Танти-Кванти-Аликванти-Конте-Понте-Делеспонте-Вериго-дель-Компостельо.
Из Харькова я направился на Волгу, жил в нескольких городах под разными фамилиями и наконец женился в Казани на дочери
одного предводителя дворянства, фамилии которой я не назову, так
как она через месяц после свадьбы умерла в то время, когда я жил с нею в деревне ее отца.
Вообразите себе, что меня узнал на киевском этапе
один из моих подследственных жидов, которого я
как судебный следователь выпустил под залог тысячи рублей.
Савин не мог положительно добиться ничего купить на свои деньги, и на его требования ему было категорически объявлено, что выписка продуктов делается
один раз в неделю, по субботам, а так
как этап прибыл в понедельник, то ему предоставлялось ждать и голодать целых пять дней.
С этой целью Николай Герасимович завел разговор с сидевшим рядом с ним за обедом капитаном парохода и стал его расспрашивать о курсе парохода, о заходах его в какие-либо порты, о близости берегов или каких-либо островов и так далее, и узнал от него, что «Корнилов» идет прямо до Одессы, не заходя ни в
какие порты, и рейс его вдали от берегов. В
одном только месте, близ устья Дуная, он проходит в недалеком расстоянии от румынского берега и единственного имеющегося в Черном море острова.
Эта душевность и сердечность есть
как бы отличительное свойство, присущее лишь русскому народу, и нигде в мире, ни у
одной нации нет столько чувствительности, столько сердечной теплоты,
как в русском человеке.
Скрывшемуся так французу или итальянцу в России, конечно, предосторожностей, принятых Савиным, было не вполне достаточно, но в Бельгии,
одной из стран Западной Европы, где интересы других народов соблюдаются так же,
как и свои собственные, надо было,
как оказалось, быть осторожнее и скрываться еще тщательнее.
Комиссар вошел не
один, а с целой ватагой агентов и полицейских сержантов, которые всей гурьбой бросились к Николаю Герасимовичу и вцепились ему в руки, ноги и платье,
как стая гончих собак в затравленного волка.
Правда, что присылалось все это в корзине за
один раз, так что Савин вынужден был купить спиртовую лампочку для разогревания кофе утром и ужина вечером, так
как все присылалось к обеду в двенадцать часов, но это нисколько не затрудняло, а напротив, это своего рода стряпанье забавляло и прекрасно убивало время.
Граф де Кадиньян был признан виновным в восемнадцати мошенничествах, а так
как, по бельгийским законам, наказание полагается не
одно по совокупности,
как в России, а за каждое преступление полагается отдельное наказание, то бедный граф был приговорен к восемнадцати наказаниям, по три месяца одиночного заключения каждого, что составит весьма почтенную цифру в четыре с половиною года одиночного заключения.
Закон для всех
один, и кому же он должен быть более известен,
как не полиции.
Только любящая душа несет горе так,
как несла его эта женщина, и
одни женщины так выносят его.
Единственная мера строгости, принятая ими теперь против Савина, была посылка с ним вместо
одного жандарма,
как прежде, двух.
— Не набрасывайтесь опять,
как сумасшедший! Марья Павловна все еще боится вас из-за прошлой сцены… Надо идти к цели постепенно. Рим построен не в
один день, ни
одно дерево не падает с первого удара топора. Заметьте это.
Злые языки уверяли, что Алфимов в молодости продал свое имя, женившись на содержанке
одного московского коммерческого туза, дети которого, родившиеся впоследствии, и были записаны
как законные.
— Она уже отказывала не
одному жениху, — продолжал старик, — и я желал бы, чтобы ее выбор пал наконец на человека достойного. И,
как я уже сказал, человек этот — Долинский.
— Послушай, Сигизмунд, — вполголоса сказал ему граф Вельский, — я скажу тебе
одну вещь, которая тебя очень удивит, но, пожалуйста, без насмешек, так
как это очень серьезно…
— Ишь,
как тихо в усадьбе, — так называли по старинному барский дом, — не шевельнется ни
одна мышь…
Успокоенные поведением сопровождаемого ими арестанта, поведением, не дававшим места малейшему подозрению даже желания им совершить бегство, жандармы-философы,
как прозвал их Савин, при остановке поезда на станции Александрово, обрадованные удачным выполнением ими поручения начальства, разговорились со встретившимися им земляками, упустив лишь на
одну минуту вверенного им и подлежащего передаче в руки русских жандармов арестанта.
— Ай, ай, ай! Вот так знакомство. Вы здесь на Песках живете,
как на добродетельном оазисе среди пустыни беспутства, а за границей благословенных Песков опасно отпускать девушку
одну с неизвестной подругой к неизвестной даме. Еще недавно был такой случай, что девушка из очень порядочного дома, познакомившись в Летнем саду с какой-то барышней, была ею через неделю после этого знакомства увезена к полковнице Усовой, и только по счастью бедняжке удалось безнаказанно вырваться из этого вертепа.
Семен Иванович был
один, Алексей Александрович, впустив его в подъезд, остался дожидаться на улице возвращения овечки из стада козлов,
как он выразился на своем своеобразном языке.
— Боже,
как можно снизойти до такого выбора! — воскликнула
одна из дам.
— Наконец мы с тобой
одни… О,
как я люблю тебя, теперь больше, чем когда-либо, потому что тебя силой хотят отнять у меня.
— Изволь, дальше, чтобы не томить тебя, я сделаю скачек и перейду прямо ко времени нашего бегства. Наша фабрика процветала под Петербургом,
как ты знаешь, не долго… Благодаря неосторожности
одного из сообщников, все было открыто… Я должен был бежать, а также и ты, мой друг.
— Да, графиня, но непреоборимое желание увидеть вас
одну и сказать вам все то, что я перечувствовал с тех пор,
как увидел вас впервые, придало мне смелость явиться сюда. Вы несчастны, графиня, — продолжал он, садясь возле нее и
как бы не замечая, что она смотрит на него строго и вопросительно. — Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.
Добрая и честная по натуре, она не испортилась баловством отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но живя
одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую,
как воск, «святую»,
как прозвали ее в институте, выработала в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле, если эта последняя не была основана на разумных и ей понятных причинах, было трудно даже для отца и матери.
Она с ужасом даже додумалась, что ею руководит не
одна жалость к нему
как к человеку вообще, и поймала себя на ревнивом чувстве к Наде Алфимовой: ей стало казаться, что она могла бы вернее сделать графа Вельского счастливым мужем, чем эта «святая».
Этой приманкой послужила некая Клавдия Васильевна Дроздова — молодая шестнадцатилетняя девушка, с личиком херувима, миниатюрная и гибкая, «
одна мечта»,
как определила ее полковница.
Приманка оказалась действенною. Иван Корнильевич увлекся и проводил очень часто с Клодиной,
как звали девушку у полковницы, целые часы в
одном из будуаров.
Старушка Анна Александровна Сиротинина внимательно, изредка покачивая своей седой головой в черном чепце, слушала рассказ своей «любимицы»,
как она называла Дубянскую, о ее страшном двусмысленном положении в доме Селезневых между отцом и матерью, с
одной стороны, и дочерью — с другой.
— Я сначала сама думала об этом… Но ведь это только мое предположение…
Как говорят, не имеет доказательств… А если она действительно желает быть
одной… В
каком положении могу очутиться я…
— Да, милочка, трудно вам с этим справиться… За любящей девушкой усмотреть, ох,
как трудно… Сама по себе знаю. Был тоже за мной не
один глаз, однако, всех провела — убежала с милым…
—
Как, что же?.. Еще в Библии сказано: «Не хорошо быть человеку
одному». Вон оно куда пошло…
— Не строга, а справедлива… Не все, конечно, таковы… Ну, да те, хорошие-то, единицами считаются… Есть у меня
одна такая на примете, кабы привел Бог, ох,
как счастлива была бы я за Митю.
Савин ключа от дома у нее не брал и в дом не входил, и в него, по мнению некоторых свидетелей, можно было проникнуть через окна, выходящие в парк, так
как некоторые из них запирались очень плохо, а
одно, подъемное, не запиралось совсем.
—
Как вам не стыдно! Клянусь вам, что графиня
одна из тех женщин, которые способны ради исполнения долга вырвать самое глубокое чувство из своего сердца.
— Надежда Корнильевна, — начал он, — об этой минуте я мечтал в течение многих бессонных ночей. В ваших руках моя жизнь и смерть. Я знаю, что вы замужем, но вас выдали насильно. А теперь молю вас, ответьте мне на
один вопрос, от которого зависит моя судьба. Любите ли вы своего мужа? Скажете вы «да», я клянусь вам — мы никогда больше не увидимся! Но если вы скажете «нет» — о, тогда я вправе носить ваш образ в моем сердце
как святыню и сделаю ради него все на свете.
Но
как эта дружба, так и ваше признание дают мне право еще на
один вопрос, любите ли вы меня?
Старик Селезнев и его сын за последнее время даже не говорили с Елизаветой Петровной о дочери и сестре,
как бы боясь произнести ее имя, и лишь
одна Екатерина Николаевна, все еще упрямо не оставлявшая мысли видеть свою дочь за старым графом Вельским, иногда спрашивала...
Хлебникова села, а певица направилась к
одному из буфетов, где было не так тесно,
как у других.
—
Какая странность, графиня, — наивно сказала певица. — Я недавно видела точно такой же медальон у
одного доктора, Неволина… Он был так сконфужен… Вы его знаете, конечно, Графиня.
— А я буду опять оставаться,
как сегодня, по целым дням
одна.
Начались для нее томительные, скучные дни сидения в гостинице
одной, так
как Владимир Игнатьевич уезжал с утра и не являлся до позднего вечера.
— Не бесись, сердечный… У тебя там нож под сюртуком, зарезать хочешь? Смотри, не просчитайся! Все наши с тобой дела,
как я уже говорил тебе, в руках третьего человека, и тронь ты
один волос у меня на голове, он пустит их в ход!
Одним словом, клянусь тебе честью каторжника — и жить, и погибать мы будем вместе.
«Милая, бедная мама!
Какой удар вынесла ты, прочтя письмо. Но ты, дорогая, ты
одна, я глубоко уверен в этом, не поверишь, что твой сын бесчестный человек. Не поверила бы ты, если бы я сам даже признался в преступлении… Но тем более тяжело твое несчастье. Видеть невинного сына, заклейменного обществом страшным именем вора, тяжелее во сто крат, чем знать, что заблудшее дитя несет заслуженное наказание».
Мысли Сиротинина перенеслись на эту милую девушку. Только теперь почувствовал он сердцем,
как дорога она ему. Только теперь понял он, что после матери он желал бы, чтобы только
один человек не признал его виновным.
— Вы не можете себе представить,
как я рада, что вы здесь, а то я совершенно
одна… M-lle де Межен добрая, великодушная, милая женщина, но она все-таки мне чужая…
— Вот на что он рассчитывает!.. Легко, однако, думает отделаться… — проворчал Сергей Павлович. — Так
как теперь вы наш, то исполните еще
одну мою просьбу…