Неточные совпадения
— В некоторых, не скрою, вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли и жалели, что вам не дали достигнуть задуманного. Немного
еще, и вы были
бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось! Да вот у меня есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о вас.
Берлинские агенты ездили по его следам в Голландию, и весь инциндент, случившийся с ним в Скевеннинге, произошел вследствие приезда в Гаагу немецких сыщиков, так что если
бы Николай Герасимович не убежал тогда, он, наверное, был
бы арестован и выдан
еще из Голландии.
Обвиняйся
еще он в чем-нибудь, порочащем его честь и доброе имя — дело было
бы другое, но он обвиняется в ношении чужого имени, что не представляет ничего позорного для чести и доброго имени, а потому он спокойно мог дать все эти указания судебному следователю.
Будь
еще господин Савин человек малоизвестный, уехавший давно из России, тогда дело было
бы другое, но господин Савин был русским гвардейским офицером, имевшим множество знакомых, друзей и товарищей, могущих его узнать.
— Не придумаешь ли, где
бы еще найти кредит? Ты ведь знаешь, что в день моей свадьбы я расплачусь со всеми.
Никто
бы не узнал в этом финансовом тузе Петербурга
еще недавнего «миллионера в рубище» — дисконтера, заседавшего в низке трактира на Невском проспекте, попивавшего жиденький чаек за счет своих клиентов и питавшегося объедками, получаемыми им за несколько копеек из того же трактира.
— Вы могли
бы обладать
еще большими сокровищами, стоит вам только захотеть.
— Довольно мне быть твоим рабом, — говорил граф, —
еще одна подобная записка, и я разорву эти адские цепи — чего
бы мне это ни стоило.
— Мудрено! Мог
бы Вельский дать, да он сам в тисках, да
еще задумал купить дачу.
— Над ним, господа присяжные, тяготеет
еще обвинение в поджоге дома в селе Серединском Калужской губернии с целью получения страховой премии, и каков
бы ни был ваш вердикт и приговор суда, он для обвиняемого не будет иметь никакого значения.
— Зачем он так поспешил? — сказала между тем как
бы про себя Ольга Ивановна. — Графиня, может быть,
еще не вышла в столовую.
Старик Селезнев и его сын за последнее время даже не говорили с Елизаветой Петровной о дочери и сестре, как
бы боясь произнести ее имя, и лишь одна Екатерина Николаевна, все
еще упрямо не оставлявшая мысли видеть свою дочь за старым графом Вельским, иногда спрашивала...
— Он проклял
бы меня, и на меня
бы еще обрушилось проклятие матери.
Вера Семеновна испугалась
еще больше и, как
бы ища защиты, бросилась к старшей сестре, но та встретила ее насмешками.
— А между тем, — продолжал он, — я нахожу вас среди чужих людей, грустной и, видимо, несчастной. Это выше моих сил, мне тяжело было
бы видеть вас счастливою с другим, но несчастной видеть
еще тяжелее… Я был когда-то вашим другом… Вы сами дали мне право считаться им. Теперь же я скажу вам, что я любил и люблю вас без конца.
— Я готов, но до моего участия
еще далеко… Следствие только что начато… Дай Бог, чтобы вашему жениху и не надо было
бы моих услуг…
— Муж мой хорошо сделал, что выбрал вас посредником, а то мне пришлось
бы в лицо сказать ему, что он напрасно лицемерит, спрашивая мое мнение. Мне пришлось
бы назвать ему имя девушки, которое заставило
бы его покраснеть… А теперь, по крайней мере, все ясно, каковы его поступки, таковы и друзья!.. То же, что он прислал именно вас,
еще ярче оттеняет ту непроходимую пропасть, которая залегла между нами обоими.
Он вспомнил, что всю ночь отгонял от себя мысль о появлении Савина, не только знавшего, но и бывшего в приятельских отношениях с действительным владельцем титула графов Стоцких, отгонял другою мыслью, что успеет
еще на следующий день со свежей головой обдумать свое положение, и вдруг этот самый Савин, как
бы представитель нашедшего себе смерть в канаве Сокольницкого поля его друга, тут как тут — явился к нему и дожидается здесь, за стеной.
— Говорю тебе, перед самым моим носом прошмыгнула,
еще минута, и я
бы ее за шиворот схватил.
— Она, она!.. — как
бы про себя прошептал Корнилий Потапович. — Знал ли я ее?.. Как
еще знал, с колыбели на моих руках она и выросла… Мы с покойным барином почитай ее сами выкормили.
«Не легче ли было
бы, — думалось ему, — если
бы отец совсем не отдал
бы денег? Если
бы я остался нищим, пошел
бы работать и в этом нашел
бы себе наказание. Наказание примиряет. А то
еще было
бы мне лучше, если
бы меня посадили в тюрьму, судили и осудили
бы».
— А я, ей-богу, думал, что это сам воевода. Ай, ай, ай!.. — при этом жид покрутил головою и расставил пальцы. — Ай, какой важный вид! Ей-богу, полковник, совсем полковник! Вот
еще бы только на палец прибавить, то и полковник! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого скорого, как муха, да и пусть муштрует полки!
—
Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя взглядом? А знать вас, слушать, глядеть на вас подолгу, любить — о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что
бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда
бы ведала Татьяна, // Когда
бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна
бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б
еще ты был со мной, // Я стал
бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как
бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как
бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все
еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.
Да
еще пусть
бы дело делал, а то ни с того ни с другого сначала загородил околесину, а потом задумался.