Неточные совпадения
— Кроме настоящей, все остальные ревут, как белуги. В особенности
была комична моя киевская жена, хохлушка. Она даже
просила суд не расторгать брак и разрешить ей ехать со мной в Сибирь, чего, конечно, суд не уважил.
Послушав совета надзирателя, Николай Герасимович написал смотрителю заявление, в котором
просил его разрешить ему купить необходимые продукты, но получил отказ. Этот необоснованный отказ страшно взбесил заключенного, и он написал письмо к прокурору киевского окружного суда Н. Г. Медишу, его старому знакомому, с которым он
был еще в бытность его товарищем прокурора в Туле в самых лучших отношениях.
— Мне приносили какую-то бурду, но я
есть ее не мог, так как к такой пище не привык… Вот почему я и написал Николаю. Григорьевичу,
прося его, по старой дружбе, приехать проведать, меня и распорядиться о том, что вы считаете невозможным для меня сделать, то
есть купить мне колбасы и белого хлеба.
— Меня зовут маркизом Сансаком де Траверсе, а не Савиным, и вы, должно
быть, ошиблись, явившись сюда. Во всяком случае,
прошу вас немедленно выйти отсюда, так как вы видите, что моя жена еще в постели и не одета.
Сначала я
просил вошедшего комиссара очень вежливо выйти из комнаты, так как я
был еще не одет, а моя сожительница лежала в постели, а когда он отказался это исполнить и назвал женщину, которую я уважаю, кокоткой, то я не выдержал и действительно вытолкнул его и его спутника из моей спальни.
Николай Герасимович, конечно,
просил сейчас его перевести в такую комнату, что и
было исполнено.
Можно
было обратиться к одному из ближайших к тюрьме ресторанов, через посредство знакомых или комиссионера, находящегося при тюрьме, и
просить хозяина ресторана зайти в контору тюрьмы, чтобы уговориться об условиях присылки пищи.
— У русских, — заметил ему, улыбаясь, Савин, —
есть пословица: «Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки». И я вас
прошу, чем сулить освобождение из тюрьмы в будущем, освободите теперь нас от вашего присутствия… Мы так давно не
были наедине.
Все это, по моему мнению, представляет достаточные основания, чтобы отказать в требовании о выдаче, тем более, что все дело разгорелось от несомненной ошибки бельгийской полиции, которая,
будучи уверена, что напала на след Савина, на том основании, что маркиз де Траверсе проживал под этим именем во Франции, сообщила о его аресте русским властям и этим самым побудила их
просить о его выдаче.
— Да, но раз я
был тут — моей обязанностью
было помешать вам и спасти деньги друзей. Я этого не сделал. А потому
прошу вас завтра утром прислать мне мою долю.
— Я
просил бы вас
быть приличнее…
— Ее родители
были очень достаточные люди, она сирота, живет у своей тетки, полковницы Усовой, которая очень богата. Она убедительно
просила отпускать к ним Олю. Сегодня у них семейный праздник. Надо же доставить девочке удовольствие. Пусть повеселится.
— Если вам угодно… Только посмотрим, кому из нас он больше поверит… Кроме того, графиня, предупреждаю вас,
будет время — и оно уже недалеко — что я потребую от вас того, о чем
прошу сегодня, как милости. Ваш муж проиграл все свое состояние… Ваше богатство и даже богатство вашего отца не покроют его долгов…
Будущая графиня
была неутешна и каждый день писала письма своей подруге, в которых
просила, как только она поправится, приехать погостить к ней, так как она положительно умирает от тоски по ней.
— Я
просила тебя приехать так настойчиво потому, что мне страшно тяжело, — продолжала между тем Надежда Корнильевна с порывом безнадежной тоски. — Я ведь совершенно, совершенно одинока. Исполни мою просьбу, Оля, останься навсегда со мною. Ты
будешь поддерживать, ободрять меня…
— Христом Богом
просили позволения увидеть вас… Говорили, что это, может
быть, в последний раз в жизни. Ах, ваше сиятельство, сжальтесь над ним!.. Глядя на него, просто плакать хочется.
— Громкое слово… Своя рубашка ближе к телу… Впрочем, если ты из идеалистов — принимай позор на свою голову… Не надо
было допускать до ревизии и сказать отцу,
прося его пополнить из твоего капитала…
— Я
прошу вас только повременить говорить кому бы то ни
было о сообщенном мною вам. Я достану адрес или, в крайнем случае, устрою возможность вам видеться с Любовь Аркадьевной.
Так
было и в тот раз, когда Сигизмунд Владиславович торжественно предъявил доказательство неверности графини Надежды Корнильевны, предложив графу Вельскому
попросить ее надеть подаренный им медальон на бал к Корнилию Потаповичу.
—
Проси сюда! — сказал Неволин, догадавшись сейчас, кто
была посетительница, и, встав от письменного стола, начал ходить нервными шагами по кабинету.
— Уж верно, матушка, да я ведь к тому, что у Сергея Павловича
будет время переговорить с Любовь Аркадьевной. А теперь милости
просим.
— Да… Я
прошу тебя
быть моим секундантом. Господин Долинский оскорбился моим презрительным смехом и вызвал меня на дуэль.
— Честь ваша спасена, хотя вы
будете очень несчастны, Любовь Аркадьевна! — сказал он, поднимая ее. — Но
прошу вас, что бы ни случилось, знать, что я ваш на всю жизнь… Теперь я уеду, но в знак вашего расположения, дайте мне что-нибудь на память.
— И нет тут никаких «но»… Если же вы
будете молчать до поры до времени, я даже не
прошу молчания навсегда, то… Вот что, я не так прост, как выгляжу. Я следил за выражением вашего лица, когда говорили о деле этого кассира Сиротинина, и понял, что, несмотря на то, что вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», — вы интересуетесь этим делом. Отвечайте же прямо, правда?
— Ползай на коленях и
проси прощенья не у меня, а у этого честного человека, которого ты безвинно заставил вынести позор ареста и содержания в тюрьме… Которого ты лишил свободы и хотел лишить чести. Вымаливай прощенья у него… Если он простит тебя, то я ограничусь изгнанием твоим из моего дома и не
буду возбуждать дела, если же нет, то и ты попробуешь тюрьмы, в которую с таким легким сердцем бросил преданного мне и тебе человека…
— Нет, не
просите… Его я не прощу, — тоном бесповоротной решимости заявил Алфимов. — А вот до вас, барышня, у меня
есть маленькое дельце…
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно
просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О,
буду,
буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего
прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов
просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Во дни веселий и желаний // Я
был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; //
Прошу мою заметить речь: // Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! // Я это потому пишу, // Что уж давно я не грешу.
А счастье
было так возможно, // Так близко!.. Но судьба моя // Уж решена. Неосторожно, //
Быть может, поступила я: // Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все
были жребии равны… // Я вышла замуж. Вы должны, // Я вас
прошу, меня оставить; // Я знаю: в вашем сердце
есть // И гордость, и прямая честь. // Я вас люблю (к чему лукавить?), // Но я другому отдана; // Я
буду век ему верна».