Неточные совпадения
— Должно
быть, тонкая штука этот молодчик. Держит себя как настоящий принц крови. Чай, просто русский прогоревший барин, лопотать по-французскому сызмальства научили, а в науках не превзошел,
да и на службе не годился. Дай-де заделаюсь принцем… и заделался.
При этом же офицере, что теперь ведет партию, что хошь тащи, только чтобы
было всегда все исправно,
да по прибытии на место в Киев, Одессу или Брест, чтобы ничего не
было заметно, а в пути дебоширь сколько хочешь…
— В некоторых, не скрою, вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли и жалели, что вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще, и вы
были бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось!
Да вот у меня
есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о вас.
—
Да здесь ум не причина, разве он мог предполагать, что я не то лицо, за которое я себя выдаю, раз я
был ему представлен французским консулом.
Эта жена
была самая плохая,
да и взял я за ней всего двенадцать тысяч.
— Один черт, разница только та, что нас, дворян, тогда отправляют в казенном арестантском платье,
да и то, если
есть протекция в губернском правлении, можно выхлопотать идти в своем. Там же, в Сибири, что поселенец, что сосланный на житие — безразлично.
Будучи хорошим пловцом, доплыть расстояние в три версты он вполне надеялся, в особенности с помощью спасательного круга,
да и не об этом
была главная забота. Самым трудным в этом бегстве
было обойти бдительность каваса, не отходившего от него, ни на шаг и могущего, конечно, помешать исполнить задуманный план.
Люк в каюте
был настолько велик, что человек мог свободно пролезть в него, но надо
было уж отказаться от спасательного круга, так как в каюте его не
было,
да он и не прошел бы в отверстие люка.
— Сначала мне сообщили со станции николаевской железной дороги о прибытии вашем с этапом, а затем, полчаса тому назад, еще из двух мест: от прокурора и из пересыльной тюрьмы, откуда вы
были отправлены.
Да мы и раньше знали, что вы к нам сегодня прибудете, во всех газетах
было сообщение о вашем выезде из Москвы.
Предположение, чтобы русские власти разыскали его в Бельгии,
да еще под громким именем маркиза де Траверсе, о принятии которого им не могло
быть известно, казалось Николаю Герасимовичу невероятным.
— Ну, перестань плакать, теперь слезами не поможешь,
да и ничего опасного для себя я не вижу в моем аресте, — старался успокоить ее Савин, — пока нет требования о выдаче меня от русской судебной власти. За ношение чужого имени не Бог весть какое наказание: недели две ареста, так что я могу
быть освобожден раньше, нежели что-нибудь придет из России.
— Это не ваше дело, и если вы
будете соваться, куда вас не спрашивают, я велю его связать,
да арестую и вас! — крикнул он.
Видеть друг друга заключенные не могли, так как в коридорах им
было строго запрещено оглядываться,
да и кроме того, каждый из них до выхода из своей камеры, куда бы он ни выходил, обязан
был надеть имеющуюся у каждого маску с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и всю голову.
— Покушайте-ка, моя милая,
да пойдите погулять… У нас
есть садик, и заключенные гуляют все вместе в продолжение двух часов. Там
есть тоже порядочные дамы, можете с ними познакомиться и поговорить, это развлечет вас и рассеет.
Так я думал первое время, а затем, поразмыслив, увидел, что обнаружение и в России ношения мне не принадлежащего имени,
да еще лица, как оказалось потом, скомпрометированного, может повлечь за собою обвинение в соучастии и во всяком случае следствие, во время которого меня
будут держать в русской тюрьме.
Конечно, Николай Герасимович постарался их разубедить в этом, объяснив им, что это чистейшая газетная утка, что он никогда нигилистом не
был,
да и вообще нигилистов в России почти нет.
Да и вообще, ее дела
были тогда не блестящи.
— Охота вам слушать чушь, которую несет Неелов! — отвечал громко граф. — Я очень озабочен одним делом, о котором не имею права говорить вам. Ну,
да мы создадим веселое настроение! Нельзя ли вина? Екатерина Семеновна, не
споете ли вы?
—
Да, она
будет красавица, — согласилась Капитолина Андреевна с материнской гордостью.
—
Да что я, дурак, что ли? Это чтобы я сказал и России, и тебе: «Счастливо оставаться», а сам поехал бы бродить вдали от Родины. Нет, старый дружище, этому не бывать! Я останусь здесь и
буду жить честно, то
есть возложу на тебя приятную обязанность содержать меня. Не заставишь же ты старого друга голодать.
—
Да, ты… Завтра ты мне приготовишь пять тысяч рублей на первое обзаведение… Я
буду у тебя в час дня…
—
Да, но раз я
был тут — моей обязанностью
было помешать вам и спасти деньги друзей. Я этого не сделал. А потому прошу вас завтра утром прислать мне мою долю.
Роскошь и блеск, которыми он окружил себя,
были таким образом оплачиваемы из увеличившегося дохода,
да и кроме того оставался солидный излишек.
Последняя надежда, впрочем,
была не из прочных, так как ходили слухи, что старик Алхимов сам хочет жениться, а в его лета
была велика вероятность, что появятся еще наследники,
да и молодая жена сумеет прибрать к рукам старика-мужа с его капиталами.
— Однако, этот юнец — молодой,
да из ранних. Он, кажется, хочет воспользоваться или,
быть может, и пользуется даром тем, за что наш почтенный хозяин платит большие деньги, — заметил граф Стоцкий.
— Откуда ты… Разве ты не читал сегодняшних французских газет? Он снова уже судится в Брюсселе…
Да и ранее
было известно, что он задержан в этом городе.
— Трудновато, теперь за ним
будет глаз
да глаз…
Да я не понимаю, с чего ему бегать?.. Ведь ты же говорил, Леля, что здешние его дела окончатся пустяками, что его должны оправдать? — заметила Ястребова.
Хоть
есть нечего,
да жить весело — вот девиз, который
был одинаково по душе как Андрею Андреевичу, так и Серафиме Николаевне.
— Я
был просто поражен, когда увидел ее в первый раз,
да и теперь я от нее в восторге.
— Я-то ее не прозевал,
да она-то
была здесь всего один раз на каких-нибудь полчаса… Корнилий Потапович очень любит ее и пригласил сегодня, но она не явилась. Очевидно, она от нас прячется. Точно будто у нее
есть предчувствие…
—
Да, вы… Вы меня не понимаете! Позднее, может
быть, слишком поздно, вы увидите, что я
была права.
Куафер, удивленный, пристально посмотрел на него и прошел дальше. Но фамилия его
была произнесена,
да к его несчастию, еще в присутствии нескольких чиновников из русского посольства, которым известно
было, что Савин разыскивается русскими властями и уже три раза бежал из-под ареста за границей.
—
Да, он помощник присяжного поверенного… Не так давно он защищал дело, которое сделало известным его имя. Дело
было совершенно безнадежное… Мошенник и шулер, известный Алферов, вышел совершенно неожиданно из суда оправданным… Долинский говорит, что это случайность, даже неожиданная для него… Но говорил он прекрасно и дело изучил во всех подробностях, чего никогда не делают наши знаменитости…
—
Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело
было в том, что мы должны
были жить только на доходы с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал,
был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
—
Да,
да, дом Селезневых
будет для нее самым подходящим местом. Надо поместить ее именно туда.
—
Да оно и лучше, милая Дуня, что она не слишком много выходит. Совсем другой разговор, если бы ты
была здорова и могла выходить вместе с ней.
— Она не видела бы ни одного деревца, — продолжала Евдокия Петровна, не обращая внимания на замечание своего мужа, — если бы я не свела ее на днях в Таврический сад. Таврический сад и лес в Отрадном!
Да, тут никакого сравнения
быть не может, но все же она увидела зелень, увидела голубое небо. Надо
было видеть ее радость…
Сердце молодой девушки порывисто билось. «
Да, я
буду его другом, — думала она. — Надя не полюбит его и мира душевного ему не даст… Так сделаю это я…» Граф Петр Васильевич взял ее между тем за руки. Кровь бросилась ей в голову.
Они поняли друг друга без слов,
да слова им
были и не нужны.
— Как же это понять,
да или нет? Я думал, что мы
будем переписываться…
—
Да, несомненно, это
будет громкое дело.
«Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая девушка. — Значит, она все же орудие в руках моей матери… — О, милый Владимир! — работала далее ее пристрастная мысль. — Мы окружены врагами. Тебя хотят оклеветать, унизить в моих глазах, дорогой мой.
Да, я
буду недостойна твоей любви, если когда-либо усомнюсь в тебе».
— Оля, милая Оля! — бросилась графиня навстречу почтительно остановившейся у двери молодой девушки. —
Да что с тобой, разве я все не та же, как и
была в Москве и в нашем Дорогом Отрадном?
— Двадцать тысяч рублей! — прошептал он. —
Да где же я их возьму! Проклятая игра! О, с какой радостью отказался бы я от нее. Но ведь мне необходимо добыть денег… а другого способа нет… Отец… Но как сказать ему о таком проигрыше… Он ни за что не выдаст мне даже моих денег… или же предложит выделиться и идти от него, куда я хочу, с проклятием матери за спиною… Он неумолим… Тронуть капитал для него хуже смерти… А я дал клятву матушке… Хотел выручить граф Сигизмунд, но и он что-то не появляется… Как тут
быть?..
Отца она никогда не знала,
да о нем и не
было упомянуто в ее метрическом свидетельстве, а ее мать
была из тех падших женщин, не потерявших вместе с нравственностью благоразумия и сумевших скопить себе деньжонки на черный день, которыми и перебивалась вместе с маленьким заработком дочери, принужденная с летами оставить свое занятие «любовью», как она сама выражалась.
—
Да, милочка, трудно вам с этим справиться… За любящей девушкой усмотреть, ох, как трудно… Сама по себе знаю.
Был тоже за мной не один глаз, однако, всех провела — убежала с милым…
— Не строга, а справедлива… Не все, конечно, таковы… Ну,
да те, хорошие-то, единицами считаются…
Есть у меня одна такая на примете, кабы привел Бог, ох, как счастлива
была бы я за Митю.
—
Да,
да,
будем надеяться на лучшее, — перебил граф Вельский. — Однако неужели до сих пор Надя не встала?
— Можно бы, кажись, устроить…
Да не знаю, как ее сиятельство… Я, однако, не думаю, чтобы отказали принять вас… Граф же по вечерам дома не бывает, а Ольга Ивановна к сродственникам поехали и только в конце недели
будут.
Да и
было ли «благо» в том малодушном, эгоистическом отстранении себя от помощи ближнему, находящемуся в опасности?