Неточные совпадения
— Голубчик, Мадлен, — спеша шепотом
говорил он, — себя
ты должна назвать своим настоящим именем, а не моей женой, как это было до сих пор. Про меня же — что я не Савин, а, действительно, маркиз Сансак де Траверсе.
— Это я, я погубила
тебя! Это я уговорила
тебя не торопиться с отъездом в Англию. Я теперь вижу, что
ты был прав. Надо было уехать без оглядки и не оставаться ни минуты в Брюсселе, после подозрительного визита этого статистика… — с рыданием
говорила она.
—
Ты дурочка, —
говорила последняя, — если старик и был слишком любезен, ну так что же? Он богат, а твоя мать в нужде. Пойдем назад и не ребячься.
—
Говори, скорей, что
тебе нужно? Конечно, денег?
— Я не богат, — проговорил он, потупясь. — Но
говори, сколько
тебе нужно?
— Слушай,
ты меня терзаешь!
Говори сразу, что
тебе нужно? Я сделаю все, что
ты хочешь!
—
Говори, сколько
тебе дать, чтобы
ты навсегда уехал из России?
— Трудновато, теперь за ним будет глаз да глаз… Да я не понимаю, с чего ему бегать?.. Ведь
ты же
говорил, Леля, что здешние его дела окончатся пустяками, что его должны оправдать? — заметила Ястребова.
— Это интересно! Только с каких пор
ты говоришь таким докторальным тоном?
—
Ты опять за свое… Сядь,
поговорим…
— Пойдем скорей…
Тебе не следует оставаться в настоящем доме ни минуты, — задыхаясь от волнения,
говорил Ольге Ивановне Семен Иванович.
— Какие
ты говоришь глупости! — с дрожью в голосе, после некоторой паузы, заметила Алфимова.
— Да ведь
ты сам
говорил, что любил многих, а другие
говорят о
тебе…
—
Ты думаешь? — улыбнулся Кирхоф. — Так слушай, что я расскажу
тебе… Старик Подгурский был очень богат, но, собственно
говоря, не имел никаких прав на свое состояние. Он женился на одной русской, у которой был ребенок, но не ее, а какой-то знатной дамы, которая обязалась выдать ей огромную сумму на воспитание… Ради этих-то денег Подгурский на ней и женился.
— Нет, лучше об этом перестань
говорить…
Ты не поймешь меня.
— А я
тебе повторяю, во имя нашей дружбы,
говори!..
—
Ты не так меня понял! — проговорил граф Стоцкий, сам испугавшись последствий своих слов. — Я не
говорю, что графиня любит и теперь… Я только хотел
тебе посоветовать не становиться в глазах света смешным, пока
ты не убедишься, что…
— Дорогая моя… Незабвенная! — с глубоким чувством
говорила графиня. — Бог свидетель, как тяжела моя судьба, но среди величайшего горя я останусь верна клятве, которую дала
тебе, как и клятве, данной мною перед алтарем… Мне стоит посмотреть на твои дорогие черты, и в душе моей возрождаются новые силы.
— Мне бы с
тобой поговорить надо… — через силу, сунув в руку Наташи первую попавшуюся в кармане кредитку, сказал Неволин.
—
Ты говорила с ним? — после некоторой паузы, прерывающимся от волнения голосом, сказала она.
— Перестань, Наташа! — вскричала графиня, едва превозмогая усиленное биение своего бедного, исстрадавшегося сердца. —
Ты сама не понимаешь, что
говоришь… Если граф увидит его здесь — он убьет его на месте.
— Что
ты говоришь? — воскликнул, весь вспыхнув от негодования, молодой Алфимов.
— И
тебе барышня не
говорила, куда они намерены ехать?
— Я требую, чтобы
ты сказал мне сейчас,
говоришь ли
ты вообще или о моей жене? — вскричал граф Петр Васильевич, бледнея.
—
Ты говорил тогда бездоказательно.
— Тяжело мне было дьявольски, но все сделано, как
ты говорил.
— Я
говорю, чтобы
ты надела его именно сегодня, — почти крикнул граф, теряя самообладание.
— Ну, ну, не горячись, я понимаю, что это щекотливо… Но у
тебя отличный адвокат, граф Сигизмунд Владиславович, он
говорил мне о твоих делах… а я устроил… Вот.
—
Ты говоришь, в виде сердца?..
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила
тебя… Но
ты мне простишь… И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он
говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
— Я приглашена на сорок представлений… директор уже
говорил о продлении контракта, но если
ты не хочешь…
— Не беспокойся о сестре… Сестру мы найдем не нынче, завтра и обо всем
тебя уведомим… А, быть может,
ты и вернешься, —
говорил ему Долинский.
— А я подумала, что и
ты, Лиза, веришь в то, что он виноват… — сквозь рыдания
говорила она.
—
Ты не брал, значит взял он… Да что
говорить об этом, ведь поверишь же
ты, когда он сам в этом сознается?
— Ведь
ты говорил мне совсем не то…
— Клодина… Белокурая Клодина, которая живет в Москве и которой
ты переводишь от меня деньги, чтобы, как
ты говоришь, избегнуть с ее стороны скандала…
— Но
ты сам
говоришь, что долго скрывать недочета будет нельзя… И, кроме того, знаешь русскую поговорку: «Как веревку не вить, а все концу быть».
— Встань… — между тем строгим голосом
говорил сыну Корнилий Потапович. — Встань… Меня
ты не разжалобишь, я в своем слове кремень.
—
Ты сошла с ума, — сказал он, —
ты не понимаешь, что
говоришь… Я русский, я люблю Россию, а
ты предлагаешь мне навсегда расстаться с моей родиной!
— Не
говори, молчи. Дай поплакать, это слезы счастья… Ведь всего месяц назад я не могла думать, что все так хорошо, скоро и счастливо устроится… Ведь сколько я пережила за время твоего ареста, один Бог знает это, я напрягала все свои душевные силы, чтобы казаться спокойной… Мне нужно было это спокойствие, чтобы обдумать план твоего спасения, но все-таки сомнение в исходе моих хлопот грызло мне душу… А теперь, теперь все кончено,
ты мой…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со мной в тиши, // Когда я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? // Что мне сулит судьба моя?»