Неточные совпадения
— Полковник, — обратился адмирал Зеленый к стоявшему рядом с ним полициймейстеру, — отвезите сейчас же под усиленным конвоем «его сиятельство» в тюремный замок и поступайте с ним, как я уже
вам говорил.
— Да
вы мне
говорили, что
вас присудили на житие в Иркутскую губернию?
— Да-а-а… Я
говорю о том господине, который арестован вместе с
вами.
— Все для письма я
вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна
вас предупредить, что все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать
вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут они очень дорого и
говорят на суде очень красноречиво.
— Покушайте-ка, моя милая, да пойдите погулять… У нас есть садик, и заключенные гуляют все вместе в продолжение двух часов. Там есть тоже порядочные дамы, можете с ними познакомиться и
поговорить, это развлечет
вас и рассеет.
— О, с делом я знаком, весь город
говорит о нем, все газеты полны подробностями… Я, думая, что
вам будет это интересно, захватил две газеты, в которых более талантливо, живо и подробно изложено ваше дело.
— У подъезда стоит человек, который
вас спрашивает. Я было приказала его прогнать, но он
говорит, что для
вас самих важно переговорить с ним.
— Смотрите, смотрите, только не умрите от ревности…
Вы, видимо, ошиблись,
говоря, что он единственно может нравиться только женщинам бальзаковского возраста, а оказывается и молодые девушки…
—
Вы хотели
говорить со мной? — спросил Долинский.
— Что
вы говорите… Я дала матери у ее смертного одра слово не выходить из воли его и моего брата.
— У меня так нехорошо на душе!.. — печально и нежно
говорила Марья Павловна барону Гемпелю. — И общество здесь такое несимпатичное. Уйдем куда-нибудь, мне так многое хочется сказать
вам…
— Ну, пошло, поехало! Разумеется, люблю! Только мы
поговорим о нашей любви в другой раз. Я только пойду посмотрю, где она… А
вы поболтайте пока с другими, я против этого ничего не имею.
— Милостивый государь, какое право
вы имеете
говорить мне все это?
— Это
вы говорите по предубеждению… Может, он был сам завлечен этим Алферовым.
— Как знать… А может, она любит и не его, а Долинского, за которого,
вы говорите, желает выдать ее отец…
— Однако это серьезно… И
вам бы следовало все-таки
поговорить об этом или с отцом, или с матерью… или даже с обоими.
— Это-то все-таки… А вот
вы говорите выбрать себе девушку по душе… Где выбрать-то? Из кого?.. Девушки-то нынче пошли какие-то, и как назвать, не придумаешь… Ежели образованная, так в министры метит. Какая уж она жена? Если немножко лоску понабралась, шелк да бархат подавай, экипажи, развлечения, а совсем уж необразованную, простую, как бы только для кухни, тоже взять зазорно… Словом с ней не перекинешься… Никому не покажешь ее… Вот тут и задача…
—
Вы прелестная идеалистка, Ольга Ивановна, — заметил насмешливо граф Стоцкий. —
Вы говорите об этом подвиге графини, как о факте, уже свершившемся.
— К чему
вы притворяетесь? Ведь
вы очень хорошо знаете, как состоялся этот брак… Корнилий Потапович настоял на нем, хотя и знал, что его дочь глубоко любила другого. И даже отправил этого другого в почетную ссылку.
Говорят, он скоро вернется.
— Ничегошеньки им об этом не
говорили… Кабы знали они, и я бы знала… — с некоторой гордостью сказала Наташа. — Да и не скажут. Не любит
вас молодой граф-то, просто ненавидит, можно сказать, да и натравливает его на
вас тут другой, черномазый.
— Христом Богом просили позволения увидеть
вас…
Говорили, что это, может быть, в последний раз в жизни. Ах, ваше сиятельство, сжальтесь над ним!.. Глядя на него, просто плакать хочется.
— Да, знаю… Это все та же история с этим Долинским. И во всем виноват мой муж! У него страсть ко всяким плебеям… А что
говорит она о графе Василии Сергеевиче? Я ведь просила
вас почаще выставлять ей на вид все преимущества этого брака…
—
Вас, вероятно, прислала мама толковать со мной о графе Василии Сергеевиче Вельском? —
говорила она с презрительным смехом. — Так не трудитесь, мадемуазель Дубянская, я сама знаю, что делаю, а кататься я не пойду, потому что мне нездоровится и я хочу читать…
— А!
Вам нужно основание! Извольте! Разве не давал
вам Иван ключ от кассы?
Говори, Иван, давал?
— Почему же
вы говорите так уверенно?
— Я прошу
вас только повременить
говорить кому бы то ни было о сообщенном мною
вам. Я достану адрес или, в крайнем случае, устрою возможность
вам видеться с Любовь Аркадьевной.
—
Вы с ней
говорили? — вскочила с кресла, на котором сидела, Дубянская.
— О! Не
говорите мне о ней! У меня с нею все покончено! И если я в чем вижу милость Бога ко мне, то это в том, что возле меня
вы.
— Что
вы говорите? — прошептала она.
— Перестаньте, граф! Пощадите! Ведь
вы хотели
говорить со мной по-дружески… — прошептала она, силясь вырваться из объятий.
— О, папа… папа… — шептала она, не будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он
говорит, что если я не буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу
вам этого, чтобы не огорчать
вас… Он честный человек, он честный…
— Мне уже косвенно, конечно, делали самые выгодные предложения… Здесь,
говорят, у
вас совсем нет женщин… — продолжала она вполголоса свою болтовню.
— И
вы говорите, что этот человек держит все нити в своих руках?.. — спросил Николай Герасимович своего спутника.
— Боже мой… Так
говорите же, умоляю
вас,
говорите!
«Любовь Аркадьевна, —
говорит он, —
вы несчастливы!» Я не смогла отвечать и заплакала.
— Бог с
вами, что
вы говорите, Любовь Аркадьевна!
Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов был первый человек, который сумел заговорить с
вами языком, понятным вашему сердцу, да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли
вы, что поверили ему?.. Ну, а теперь
говорю с
вами я и прежде всего объявляю, что если отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны
вы?
— Так
вы говорите, что он совершенно перестал
говорить о браке?
— В краже?.. Что
вы говорите? Разве может быть человек, кто этому поверит?
—
Вы улыбаетесь?..
Вы думаете, что во мне
говорит любящая невеста?..
Вы ошибаетесь и осознаете вашу ошибку, как только я расскажу
вам, в чем дело.
— Мы будем с
вами говорить о несчастном Мите…
—
Вы уже
говорили об этом с Селезневыми?
— Какой-то господин…
Вас спрашивает… Дома,
говорит, Елизавета Петровна, ну я, вестимо,
говорю: «Дома, пожалуйте…»
— Верно, верно, я
говорю не из фатовства, а искренно. Мне было так тяжело… Теперь я ожил… Долинский дал мне инструкции, к
вам я приехал за другими… С завтрашнего дня начинаю тщательные полицейские розыски и не будь я Савин, если не выведу их всех на чистую воду. Жениха вашего сделаю чище хрусталя… Это возмутительная история.
— Да что я
говорю… Помните в Париже,
вы увидели у меня его портрет, — обратился Савин к Кирхофу, — и тогда же пересняли, сказав, что он напоминает
вам вашего брата или родственника, не помню уже?..
— На улице
говорить неудобно, не проедете ли
вы ко мне? — заискивающе начал Григорий Александрович, жестом приглашая Николая Герасимовича сесть в поданную уже к подъезду ресторана изящную полуколяску, запряженную кровным рысаком.
— И нет тут никаких «но»… Если же
вы будете молчать до поры до времени, я даже не прошу молчания навсегда, то… Вот что, я не так прост, как выгляжу. Я следил за выражением вашего лица, когда
говорили о деле этого кассира Сиротинина, и понял, что, несмотря на то, что
вы небрежно уронили: «Читал что-то в газетах», —
вы интересуетесь этим делом. Отвечайте же прямо, правда?
— Что
вы говорите… Оля несчастна… Почему?