Неточные совпадения
— То-то и оно-то… Но мой способ перемен при приезде
в каждый новый город имени еще лучше. При нем вам нечего бояться и петербургской образцовой
полиции с ее разыскными книгами.
Полиция смотрит только на форму; выдан паспорт
в установленном порядке, приложены печать и марки, значит паспорт действителен.
Там достаточно телеграммы или письма какого-нибудь полицейского комиссара, или агента парижской, берлинской или миланской
полиции к префекту или управлению другой иностранной
полиции,
в Брюсселе, Женеве или Вене, чтобы вся эта брюссельская, женевская и венская
полиция была тотчас же поставлена на ноги по иностранному делу, как бы по своему собственному и заподозренные лица разысканы и арестованы до выяснения дела и присылки всей подробной о них переписки.
Конечно, прусская
полиция действовала только ввиду отместки, не будучи
в праве требовать его выдачи, разыскивая его с целью направить на него русские власти
в случае удачного розыска.
Парижская
полиция, узнав об отъезде Мадлен де Межен
в Брюссель, сообщила о том берлинской
полиции,
в силу все той же международной полицейской солидарности.
На основании этого сообщения
в Брюссель не замедлило прийти такое же сообщение из Берлина с описанием примет Савина и приложением его фотографической карточки, полученной немецкой
полицией из Парижа.
В силу полицейских правил, всякий хозяин дома, гостиницы и даже частных квартир, отдаваемых внаем, обязан доносить
полиции о приезде всякого иностранца с обозначением данных им хозяину сведений о его имени, звании и национальности, и таким образом всякий иностранец, проживающий
в Бельгии более трех дней, бывает внесен
в негласные полицейские списки, о чем он даже не имеет никакого понятия, так как это делается не им, а его хозяином и даже без его ведома.
В этом «дворце правосудия», кроме камер судебных следователей и прокуроров всех инстанций, помещается суд исправительной
полиции, апелляционная палата брюссельского округа с многочисленными судебными залами и канцеляриями, а также высший кассационный суд Бельгии.
— Вас обвиняют
в проживании под чужим именем и
в оскорблении действием и словами полицейского комиссара и агенток
полиции при вашем аресте, — сказал он, прочитав присланный комиссаром протокол. — Признаете ли вы себя виновным?
Что же касается до оскорбления, нанесенного мной полицейскому комиссару и агентам
полиции, то я был вынужден это сделать, вследствие их неприличного поведения и вторжения
в спальню женщины, с которой я живу.
Но так как, по сообщенным мне
полицией сведениям, вы русский офицер Савин, преследуемый за разные уголовные дела
в России и притом бежавший от немецких властей во время следования
в Россию, то до разъяснения всего этого или оправдания вас судом я обязан заключить вас
в предварительную тюрьму.
Николай Герасимович подробно передал ему весь инциндент с
полицией во время его ареста, рассказал о бесцеремонности полицейского комиссара, ворвавшегося
в спальню и позволившего себе назвать «кокоткой» женщину, вполне уважаемую и не давшую ему ни малейшего повода к ее оскорблению.
Насчет же главного обвинения его
в ношении чужого имени Николай Герасимович объяснил, что считает это абсурдом и придиркой со стороны
полиции и судебных властей, так как никто на него не жаловался и не указывал как на лицо, носящее чужое имя.
— По-моему,
полиции не было никакого повода доискиваться кто я такой, раз я ничего не сделал противозаконного и наказуемого
в пределах Бельгии, — заметил Савин.
— Так-то оно так, — отвечал Фрик, — но все-таки я советовал бы вам, если вы можете, достать какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность. Доказав, что
полиция была не права
в своих подозрениях, будет несравненно легче добиться оправдательного приговора по делу об оскорблении комиссара и агентов.
Вскоре после вручения Савину обвинительного акта он получил повестку о выезде
в суд исправительной
полиции, и
в тот же день его посетил его защитник — Фрик.
— Удайся нам убедить суд, — начал снова Николай Герасимович, — что я действительно проживал во Франции, а не
в Бельгии под чужим именем, добейся я таким образом оправдательного приговора по обвинению
в ношении чужого имени, тогда если я и буду обвинен по делу об оскорблении
полиции, то под именем маркиза де Траверсе, а не Савина, и этот приговор суда будет мне служить самым лучшим доводом против требуемой Россией моей выдачи: требуют не маркиза де Траверсе, а Савина, с которым я
в силу уже приговора бельгийского суда, ничего общего иметь не буду…
За несколько дней перед этим
в нескольких брюссельских газетах появились коротенькие заметки, извещавшие публику, что
в такой-то день назначено к слушанию
в суде исправительной
полиции дело о маркизе Сансак де Траверсе, он же Савин, и его любовнице Мадлен де Межен, причем, конечно, не было забыто прибавление разных пикантных подробностей о личностях обвиняемых, а также говорилось, что по распоряжению судебных властей дело это, ввиду его интереса, будет разбираться
в большом зале суда и что публика будет допускаться только по билетам.
В июне прошлого года я имел столкновение
в Париже с
полицией и, будучи
в раздражении, побил полицейского комиссара, за что и был арестован.
Я надеюсь, что суд
в этом со мною согласится. Показаниям же госпожи де Межен не может быть дано веры, так как суду хорошо известны отношения к ней обвиняемого, его любовь и преданность ему. Что же касается обвинения обоих подсудимых
в оскорблении словами и действиями полицейского комиссара и агентов
полиции, а также
в сопротивлении властям, то все это доказано и не отрицается самими обвиняемыми. О чем же тогда говорить, как не о применении закона?
Что же касается до обвинения маркиза де Траверсе
в оскорблении полицейского комиссара и сопротивлении властям, то я нахожу, что
в данном случае
полиция сама вынудила его к этому своими неправильными действиями и грубыми поступками.
Не проявляй
полиция в обхождении с людьми этой грубости и наглости, конечно, было бы устранено много скандалов и дел подобных настоящему.
«Рассмотрев дело русского подданного Николая Савина, именующего себя маркизом Сансаком де Траверсе и французской гражданки Мадлен де Межен, обвиняемых: первый
в проживании под чужим именем и оба
в оскорблении на словах и
в действии полицейских властей и
в неповиновении сим властям, — брюссельский суд исправительной
полиции определил: Николая Савина подвергнуть заключению
в тюрьме сроком на семь месяцев и штрафу
в пятьсот франков, а Мадлен де Межен подвергнуть тюремному заключению на два месяца и штрафу
в двести франков, обоих же по отбытии наказания отвезти за границу, с запрещением возвращения и проживания
в пределах Бельгийского королевства
в продолжение одного года.
Все это, по моему мнению, представляет достаточные основания, чтобы отказать
в требовании о выдаче, тем более, что все дело разгорелось от несомненной ошибки бельгийской
полиции, которая, будучи уверена, что напала на след Савина, на том основании, что маркиз де Траверсе проживал под этим именем во Франции, сообщила о его аресте русским властям и этим самым побудила их просить о его выдаче.
По опросе арестованных и по проверке их документов
полицией, приехавших с Савиным, кого освободили, кого отправили
в тюрьму, а его оставили
в полицейском управлении до отхода вечернего поезда, с которым он должен был отправиться далее через Берлин
в Россию.
— Разумеется. Ведь она защитит меня от неприятных столкновений с
полицией. Ведь друга высокочтимого графа Сигизмунда Владиславовича Стоцкого — и, как я надеюсь, впоследствии и графа Вельского, и всех этих господчиков твоих приятелей
в высшем петербургском обществе — никто не осмелится даже заподозрить
в чем бы то ни было.
Пришедший
в себя оскорбленный редактор, конечно, бросился жаловаться, и
в тот же день к вечеру
в номер гостиницы, занимаемой графом де Тулуз Лотреком, явилась
полиция с константинопольским полицимейстером во главе.
— Молодой человек не явился ни
в тот день, ни после. На другой день, когда его ожидали, я прочитал
в газетах, что
в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской
полицией преступника Станислава Ядзовского… Я пошел посмотреть на труп моего друга Пальто, сюртук, бумаги — все было твое, кроме лица. Я ничего не сказал, решив, что для тебя же лучше, если тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье и бумаги на убитом?
— Я посоветовал бы вам не вмешиваться
в это дело самим. Лучше всего передать его хорошему человеку сыскной
полиции. Через час вы будете знать,
в чем дело… Мы сейчас это устроим, идем, Иван Корнильевич!
— Не извольте беспокоиться, Матильда Францовна,
в лучшем виде все выспрошу и такое наблюдение устрою, не хуже сыскной
полиции, потому что Яков у меня вот где.
В описываемое нами время метрическое свидетельство заменяло для несовершеннолетних девушек вид на жительство, и
полиция свободно прописывала их.
В Белокаменной он принялся за тщательные розыски и с помощью денег вскоре разузнал всю историю бросившейся на мостовую «жертвы веселого притона», памятную для местной
полиции.
— Перед судом я всегда говорю правду, но не считаю обязанностью говорить правду
полиции, которая впутывается
в дела, которые ее совсем не касаются.
— Какое дело
полиции до моих споров с Зингером? У нас
в России это гораздо лучше: там дадут
полиции на водку, и дело
в шляпе.
Суд действительно оправдал обоих подсудимых, но Савина не освободил от ареста, а передал
в распоряжение
полиции для выдачи русскому правительству.