Неточные совпадения
И вот этого-то Савина, имеющего какие-то счеты с нашими судебными властями и бежавшего несколько месяцев тому назад
в Варшаве при транспортировании его из Бельгии
в Петербург, вдруг
мысль великая осенила и графом де Тулуз Лотреком назвала.
С этою
мыслью он вошел
в прекрасно меблированную комнатуг оказавшуюся конторою.
Такие или почти такие
мысли пронеслись
в голове Савина, заключенного
в одной из камер русского заморского заведения, но чувствовавшего даже сквозь толстые стены одиночной тюрьмы биение пульса русской жизни, сгонявшего, казалось, с этих стен их мрачность и суровость.
«Это его спасет!» — вот
мысль, которая доминировала
в ея голове.
Всякие несуразные
мысли лезли
в голову и не давали покоя ни днем, ни ночью.
Перед ним предстала та ужасная картина разочарования жизнью, которая впервые зародила
в нем
мысль покончить с собою, оставить этот мир материальных забот и треволнений.
До тех пор, по правде сказать, никогда подобные
мысли не приходили ему
в голову и он не выходил за рамки тех эгоистических
мыслей, которые более всего присущи каждому человеку.
Страдания научили его
мыслить и заставили его забыть отчасти свое собственное «я», открыв ему глаза на ту мировую картину страдания и гниль европейского общественного устройства, которых он до тех пор не видел, которые
в эгоистическом наслаждении жизнью его не интересовали.
Чем больше он вглядывался
в эту грустную картину, тем сильнее развивалась
в его уме
мысль о злобах и невзгодах человеческой жизни.
Он напрягал все усилия своей воли, чтобы отрешиться от этих
мыслей, а они, как мухи
в осеннюю пору, назойливо жужжали
в его голове.
— Ничего подобного, Люси! Не сердись. Я думал совсем о другом, и
в моих
мыслях не было ожидаемой девушки.
Польщенное самолюбие не допустило даже появиться
в его уме
мысли, откуда знаменитость, видевшая его
в первый раз
в жизни, получила сведение о его знаниях.
«Она подразумевает графа Вельского, — подумала молодая девушка. — Значит, она все же орудие
в руках моей матери… — О, милый Владимир! — работала далее ее пристрастная
мысль. — Мы окружены врагами. Тебя хотят оклеветать, унизить
в моих глазах, дорогой мой. Да, я буду недостойна твоей любви, если когда-либо усомнюсь
в тебе».
После первых дней радостной встречи с отцом и матерью, когда были исчерпаны все привезенные дочерью петербургские новости, исключая, конечно, уличного знакомства с Софьей Антоновной и неудачного вечера у полковницы Усовой, словом, когда домашняя жизнь
в селе Отрадном вошла
в свою колею и Ольга Ивановна волей-неволей оставалась часто наедине сама с собою, на прогулке
в саду и
в лесу,
мысль ее заработала с усиленной энергией, вращаясь, конечно, на интересовавших ее лицах: Наде Алфимовой и графе Вельском.
«Просто хочет, чтобы я присутствовала при ее светских триумфах, при ее дебюте
в качестве графини… У… святая!» — думала Ольга Ивановна Хлебникова и сама сердилась на себя за такие дурные
мысли, но не могла от них отвязаться.
В этих рассуждениях о графе снова сквозила
мысль,
в которой Ольга Ивановна не призналась бы даже самой себе.
Раз заработавшая
в таком направлении
мысль привела вскоре к отмене решения никогда не возвращаться
в Петербург.
Возникшая
в его старческом уме, или лучше сказать,
в его старческой крови страсть к Ольге Ивановне еще более отодвинула на задний план
мысли о Наде.
Имея на руках порученную ему больную, он все свои
мысли направил к всевозможному разъяснению по данным его науки ее болезни и столь же возможному если не излечению, то облегчению ее страданий, забывая носимую им
в сердце страшную рану.
Всецело, повторяем, овладели им эти
мысли после смерти порученной ему больной, во время сборов
в Петербург.
— И Неелов?.. — спросила Дубянская под влиянием какой-то неопределенно мелькнувшей у ней
в голове
мысли.
Добыть эту свободу теми или другими ухищрениями, добыть для того, чтобы снова начать борьбу с одолевшим его противником, то есть с обществом, измыслив план преступления более тонкого и умелого, — вот
в каком направлении работает
в одиночном заключении
мысль действительного преступника.
В их уме даже появилась роковая
мысль, что молодая девушка тронулась
в уме.
«Он меня не любит!» — промелькнула
в ее голове роковая
мысль.
Мельком пробежавшая
мысль вернулась и скоро стала господствующей
в уме молодой девушки.
«Счастлив
в картах, несчастлив
в любви, — часто появлялось
в его
мыслях. — Несомненно,
в Петербурге она не была безгрешна», — вдруг умозаключил он, стараясь, как всегда это бывает, сам найти доказательство того, чему хотел бы не верить, даже
в предрассудках.
Надежда Корнильевна гнала от себя эту
мысль, а она упорно все лезла ей
в голову.
Он не был
в силах окончить своей
мысли.
— Мне эта
мысль тогда же приходила
в голову… — заметила Дубянская.
С первых шагов его
в суде его уста не осквернились «софизмами», он не был «любодеем
мысли и слова», какими являлись его подчас почтенные и уже знаменитые товарищи.
Последние знали, что молодой адвокат говорит хорошо и задушевно только
в силу своего непоколебимого внутреннего убеждения, и это убеждение невольно сообщалось его слушателям как бы по закону внушения
мысли, так что речи Долинского действовали не только на представителей общественной совести — присяжных, — но и на коронных судей, которые, что ни говори,
в силу своих занятий, и до сих пор напоминают того поседевшего
в приказах пушкинского дьяка, который...
Анна Александровна боялась докончить свою
мысль, до того она показалась ей привлекательною, и только с мольбою обратила полные слез глаза на висевший
в ее спальне, куда она удалилась после отъезда Елизаветы Петровны, большой образ Скорбящей Божьей Матери — этой Заступницы и Покровительницы всех обиженных, несчастных и сирых.
Он вспомнил, что всю ночь отгонял от себя
мысль о появлении Савина, не только знавшего, но и бывшего
в приятельских отношениях с действительным владельцем титула графов Стоцких, отгонял другою
мыслью, что успеет еще на следующий день со свежей головой обдумать свое положение, и вдруг этот самый Савин, как бы представитель нашедшего себе смерть
в канаве Сокольницкого поля его друга, тут как тут — явился к нему и дожидается здесь, за стеной.
Но люди, проходившие
в это время по переулку, слишком заняты были
мыслью о предстоящих удовольствиях.
Вся дрожа от страха, без
мысли в голове сидела она на корточках, продолжая чутко прислушиваться к происходившему внизу.
Так быстро, почти без хлопот устроившееся дело Сиротинина не могло отвлечь
мыслей Савина от разрабатываемого им плана, напротив, сблизившись вследствие этого дела с Гемпелем, Кирхофом и графом Стоцким, Николай Герасимович нашел, особенно
в последнем, усердного помощника
в осуществлении этого плана.
Ему и не могло прийти на
мысль, что молодая женщина спала так крепко только потому, что она решила
в этот день этот жс мучивший его теперь вопрос: «Что делать?»
Ему почудилось, что с отъездом этой женщины внутри его что-то порвалось, но его живой, подвижной характер не дал ему долго останавливаться на этом впечатлении, и оно, так сказать, вырвалось наружу лишь
в мелькнувшей у Николая Герасимовича
мысли...
Мысль провести ночь
в спальне, где кровать Мадлен была бы перед его глазами, как надгробный памятник погибшей любви, все же была ему неприятна.
Такие отрывочные, странные
мысли бродили у него
в голове
в то время, как Василий — так звали его лакея — запаковывав вещи, укладывая
в сундук и чемодан белье и платье.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь
в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их
в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но
мысль одна его объемлет; //
В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух,
в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
И шагом едет
в чистом поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И
мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою
мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.