Неточные совпадения
— Посмотрите, с каким величественным, молчаливым спокойствием переносит он свою тяжелую долю. Взглянуть на него, и не останется сомнения, что
в его
жилах течет королевская кровь. Разве что понимают
в этом наши мужчины?
В это время умер мой отец, и мне осталось после него небольшое именьице
в Кременном уезде Волынской губернии. Эта смерть отца и отъезд мой из Одессы меня немного отрезвили. Я понял, что возвращаться мне
в Одессу и
в ту среду,
в которой я погряз, не следует, так что по ликвидации моих дел и продажи имения доставшегося мне от отца, я уехал
жить в Киев. Но
в Киеве вместо того, чтобы остепениться и начать новую жизнь, я снова предался кутежам и разгулу, так что отцовского наследства хватило мне не на долго.
Вот
в это-то время, когда я
проживал последние деньги, познакомился с одним семейством, некими Курносовыми.
С первого же момента у меня созрел новый план действий послужить месяц-другой, а затем выйти
в отставку и по получении таковой уехать
жить в Петербург под именем отставного надворного советника Лейна.
Из Харькова я направился на Волгу,
жил в нескольких городах под разными фамилиями и наконец женился
в Казани на дочери одного предводителя дворянства, фамилии которой я не назову, так как она через месяц после свадьбы умерла
в то время, когда я
жил с нею
в деревне ее отца.
Вот, благодаря этому увлечению, я, вместо того, чтобы взять деньги и уехать с ними, как я это делал до сих пор, остался
в Астрахани, обзавелся домом и стал
жить с молодой женой, как бы настоящий лейтенант Новиков.
Сначала я не сознавался, но когда меня уличили
в составлении подложных документов, по которым я
жил и женился, а также
в том, что я уже был женат, пришлось волей-неволей мне сознаться и раскрыть мое настоящее имя.
Тут прошла его бурная юность! Тут
жил предмет его первой настоящей любви — «божественная Маргарита Гранпа» — при воспоминании о которой до сих пор сжимается его сердце. Тут появилась
в нем, как недуг разбитого сердца, жажда свободной любви, жажда искренней женской ласки,
в погоне за которыми он изъездил Европу, наделал массу безумств, приведших его
в конце концов
в этот же самый Петербург, но…
в арестантском вагоне. Дрожь пробежала по его телу, глаза наполнились невольными слезами.
В нем
жила надежда, что с этим более мягким названием связано и более мягкое отношение к людям, находящимся, по воле судеб,
в этом образцовом учреждении современной Фемиды.
Он
жил тогда
в Бельгии под именем Сансака де Траверсе, и надежда возродиться к новой жизни, покончить с безумным прошлым, чудным цветком распустилась
в его сердце.
Во Франции, Италии и других странах, где его хорошо знали, где все читали о его двух бегствах и вообще обо всем случившемся с ним, было, конечно, опаснее
жить, чем
в Брюсселе,
в незнакомом городе, под прикрытием чужого имени и скромной уединенности.
Но… «пуганная ворона куста боится», и Савин все-таки стал уговаривать и уговорил Мадлен поехать
жить в Лондон.
Что же касается до оскорбления, нанесенного мной полицейскому комиссару и агентам полиции, то я был вынужден это сделать, вследствие их неприличного поведения и вторжения
в спальню женщины, с которой я
живу.
Следствие обнаружило и установило разными допросами свидетелей и полицейских властей
в Париже, Ницце, Берлине и Дусбурге, которым была предъявлена фотографическая карточка Савина, что он, действительно, то лицо, которое
проживало во Франции и Германии под именем русского офицера Николая Савина, который был арестован по требованию русских властей и впоследствии бежал.
— Поставим лучше защиту на такую почву, — заметил он Фрику, — я скажу, что
в Бельгии я ношу свое имя маркиза де Траверсе, а во Франции и Германии
жил, действительно, под чужим именем Николая Савина.
Этой неявкой моей к призыву я поставил-де себя
в нелегальное положение
в моем отечестве — Франции — вследствие чего и не мог
жить там под своим именем, что и заставило меня для поездки во Францию взять паспорт на имя одного моего приятеля русского офицера Савина.
Мне кажется, что такая защита имеет достаточно прочные основания, тем более, что у нас есть свидетель,
в лице Мадлен, а у обвинения ничего нет положительного, чтобы разбить наши доводы и доказать, что я
живу теперь под чужим именем.
— Удайся нам убедить суд, — начал снова Николай Герасимович, — что я действительно
проживал во Франции, а не
в Бельгии под чужим именем, добейся я таким образом оправдательного приговора по обвинению
в ношении чужого имени, тогда если я и буду обвинен по делу об оскорблении полиции, то под именем маркиза де Траверсе, а не Савина, и этот приговор суда будет мне служить самым лучшим доводом против требуемой Россией моей выдачи: требуют не маркиза де Траверсе, а Савина, с которым я
в силу уже приговора бельгийского суда, ничего общего иметь не буду…
— Я маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин, — начал среди торжественной тишины, воцарившейся
в зале суда, Николай Герасимович свое объяснение, — но должен признаться суду, что, действительно,
проживая долгое время во Франции под именем русского офицера Николая Савина, был выдан французским правительством России и бежал от французских и прусских властей.
Он, как и дед мой, остался французом, хотя всю свою жизнь
прожил в России.
Вот эта причина и заставила меня
жить во Франции под чужим именем, уехал же я из России во Францию несколько лет тому назад потому, что меня давно тянуло
в эту дорогую моему сердцу страну.
Вот причины, побудившие меня назваться и
жить в продолжение нескольких лет под именем Савина.
Если бы предстоящий перед вами подсудимый действительно был маркиз де Траверсе, он, конечно, с самого начала следствия поспешил бы указать таких лиц, которые знали его до проживания по именем Савина, то есть лиц, знавших его не во Франции, а
в России, где он родился и
жил почти до тридцатилетнего возраста.
Правда, Мадлен де Межен соглашалась, по приезде его
в Россию, немедленно туда приехать и
жить там
в ожидании его освобождения.
Мадлен уезжала обратно
в Париж, но не думала там остаться, а хотела уехать к своей кузине, живущей
в Нормандии, и
жить в деревенской глуши, ожидая решения судьбы любимого ею человека.
Все это, по моему мнению, представляет достаточные основания, чтобы отказать
в требовании о выдаче, тем более, что все дело разгорелось от несомненной ошибки бельгийской полиции, которая, будучи уверена, что напала на след Савина, на том основании, что маркиз де Траверсе
проживал под этим именем во Франции, сообщила о его аресте русским властям и этим самым побудила их просить о его выдаче.
— Так будь же благоразумен, Станислав! — продолжал тот. — Тебе предстоит доставить мне все необходимое для жизни, приятной и спокойной. Там, вдали, я так истосковался о таком любящем сердце, как твое, что раз добравшись до него, я уже его не выпущу! А я хочу быть богатым и
жить приятно. Ты у меня
в руках и должен за это платить!..
Еще с небольшим год тому назад он
жил в подвальном этаже
в конце Николаевской улицы, занимая убогую комнату, и вдруг, точно по мановению волшебного жезла, сделался первой гильдии купцом, открыл банкирскую контору на Невском, занимавшую роскошное помещение, и купил себе дом, принадлежавший одному разорившемуся князю, со всей княжеской обстановкой, за полмиллиона чистоганом.
Жена его, с которой он виделся только один раз,
в день свадьбы,
жила в Москве, получила от отца своих детей, умершего около пятнадцати лет тому назад, громадное состояние, которое увеличивала дисконтерством и ростовщичеством.
Это был дом,
в котором
жил управляющий имением Иван Александрович Хлебников.
Кровь застыла
в ее
жилах, и на бледном лице не осталось буквально ни одной кровинки.
Елизавета Петровна уже более года
жила в Петербурге по делу, которое имело для нее такой роковой исход, но заседание суда несколько раз откладывалось по болезни подсудимого, которому, как говорили, необходимо было для чего-то выиграть время.
— Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело было
в том, что мы должны были
жить только на доходы с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал, был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
Столоначальник одного из бесчисленных петербургских департаментов Семен Иванович Костин
жил на 4-й улице Песков, местности,
в описываемое нами время тихой и малолюдной, напоминающей уездный городок. Он занимал очень хорошенькую квартирку на втором этаже.
— Конечно, она приезжала к Оле, чтобы передать ей два билета
в театр, но ведь я ее тетка, а ты мне муж, и она
живет у нас. Жаль, что у Оли не было туалета, чтобы поехать с нею
в театр.
— Ай, ай, ай! Вот так знакомство. Вы здесь на Песках
живете, как на добродетельном оазисе среди пустыни беспутства, а за границей благословенных Песков опасно отпускать девушку одну с неизвестной подругой к неизвестной даме. Еще недавно был такой случай, что девушка из очень порядочного дома, познакомившись
в Летнем саду с какой-то барышней, была ею через неделю после этого знакомства увезена к полковнице Усовой, и только по счастью бедняжке удалось безнаказанно вырваться из этого вертепа.
Разве могли они
жить в разных городах?
— Признаю, что я вполне
в твоей власти, но предупреждаю, если ты уже слишком затянешь петлю,
в которую я попал, я предпочту умереть, чем влачить эти тяжелые цепи прошлого. Чего ты от меня хочешь? Ты
живешь, ничего не делая и ничем не рискуя, — а я? Я ежеминутно должен дрожать, чтобы не попасться. Мне грозит ежеминутно тюрьма, Сибирь. Подумай об этом и сжалься. А ты требуешь от меня все больше и больше.
Добрая и честная по натуре, она не испортилась баловством отца и матери, не сделалась ни своевольной, ни капризной, но
живя одна, почти без подруг, если не считать единственную Надю Алфимову, девушку без всякого характера, мягкую, как воск, «святую», как прозвали ее
в институте, выработала
в себе силу воли и характер, и подчинить ее чужой воле, если эта последняя не была основана на разумных и ей понятных причинах, было трудно даже для отца и матери.
Она
жила со своей матерью на Васильевском острове
в бедной квартирке и перебивалась работой портнихи.
Мать и сын
жили очень скромно, и последний тщательно копил деньги из своего довольно хорошего жалованья, чтобы купить дачку
в Лесном, о чем мечтала Анна Александровна как о «своем уголке».
Она успела за несколько месяцев совместной жизни
в квартире его матери оценить душевные качества Дмитрия Павловича, и он являлся первым мужчиной, затронувшим
в ее сердце теплое чувство любви — именно то чувство, которое
живет годами, а не вспыхивает и угасает, как страсть.
— На чужой роток не накинешь платок… Про моего покойничка Павла Павловича тоже не весть что говорили. Однако
прожила я с ним двадцать четыре года душа
в душу… Царство ему небесное.
— Поверьте, граф, что все уладится между ними, и
в конце концов они будут любить друг друга и
жить счастливо. Я, по крайней мере, приложу все силы мои для этого и употреблю все свое влияние на Надю.
«Тюрьма или гнездышко?» — восставал
в его уме мучительный вопрос при виде дачи, где
жила с мужем графиня Вельская.
— Никак нет-с, живут-с, — отвечал дворник. — Только граф более все по делам
в Петербурге, а их сиятельство графиня ведут жизнь уединенную.
Дубянская порой переживала мучительные часы сомнения. Имеет ли она право
жить в доме, нося
в уме своем чудовищное подозрение, относительно дочери сердечно относящихся к ней родителей, не имея возможности подтвердить это подозрение фактами, а следовательно, и высказать его прямо и открыто.
— Полно, мама, много ли я для тебя сделал! Вот разве
в будущем пойдет лучше… — откликнулся Дмитрий Павлович. — Оно на это и похоже. Последнее время хозяйский сын оказывает мне такое доверие, что все удивляются — постоянно старается оставлять ключ от кассы у меня… А только и тогда я не думаю, чтобы Елизавета Петровна была у нас счастливой. Она привыкла
жить в лучшей обстановке…
— Ну, если хочешь, невеста… Он
живет давно с ней… Эта связь началась еще за границей… Она его безумно любит, и эта любовь побудила ее приехать
в Россию
в качестве шансонетной звезды… Она дожидалась его освобождения, и теперь они снова вместе…
Федор Осипович
жил на Загородном проспекте и занимал хорошенькую холостую квартирку
в четыре комнаты.