Неточные совпадения
— Справедливости!.. Может
быть… Справедливость — хорошее слово. Но ее окажут
вам другие. Я на это не уполномочен. Я должен поступить с
вами, как мне поручено из Петербурга и пока принужден отправить
вас в тюрьму.
Надеюсь, что
вы как офицер, поймете меня и не заставите меня брать против
вас какие-либо меры, которые
были бы неприятны как для
вас, так и для меня.
—
Вам деньги ни к чему, повезут
вас на казенный счет и
вам все
будет, об этом уже сделано распоряжение.
— В некоторых, не скрою,
вас порядочно-таки продернули, но зато в других восхваляли и жалели, что
вам не дали достигнуть задуманного. Немного еще, и
вы были бы болгарским князем. Жаль, что сорвалось! Да вот у меня
есть «Новороссийский телеграф», в котором говорится о
вас.
Вскоре после этих крестин Стамбулов обратился к своему высокопоставленному куму с предложением — с каким
вы думаете? —
быть кандидатом на болгарский престол. Неожиданное, но крайне лестное предложение
было, конечно, принято, и воображаемый французский граф де Тулуз Лотрек — arias Савин — уехал в Константинополь, чтобы хлопотать и заручиться симпатиями великого визиря и влиятельных лиц, близко стоящих к будущему его сюзерену-падишаху.
— Ну а документы ваши, паспорт
были у
вас подложные?
Вы знаете, что в России для того, чтобы
быть вполне полноправным гражданином, надо состоять из трех главных основных элементов: души, тела и паспорта.
— А не из приятных, должно
быть,
была для
вас эта встреча?
— Напишите прошение смотрителю, может
быть, он сделает для
вас исключение. Вот рядом в камере сидит «политик», так ему все полагается, свое получает…
— Мне приносили какую-то бурду, но я
есть ее не мог, так как к такой пище не привык… Вот почему я и написал Николаю. Григорьевичу, прося его, по старой дружбе, приехать проведать, меня и распорядиться о том, что
вы считаете невозможным для меня сделать, то
есть купить мне колбасы и белого хлеба.
— У меня
есть уже распоряжение отправить
вас немедленно в дом предварительного заключения… — сказал Николаю Герасимовичу при входе его в контору седой худощавый подполковник, оказавшийся начальником тюрьмы.
— Сначала мне сообщили со станции николаевской железной дороги о прибытии вашем с этапом, а затем, полчаса тому назад, еще из двух мест: от прокурора и из пересыльной тюрьмы, откуда
вы были отправлены. Да мы и раньше знали, что
вы к нам сегодня прибудете, во всех газетах
было сообщение о вашем выезде из Москвы.
— Ну, вот и ваша квартира пока, — сказал Савину любезно помощник смотрителя, — располагайтесь и отдыхайте…
Вы, наверно, устали с дороги… Если
вам что-нибудь
будет нужно, то позвоните.
— Меня зовут маркизом Сансаком де Траверсе, а не Савиным, и
вы, должно
быть, ошиблись, явившись сюда. Во всяком случае, прошу
вас немедленно выйти отсюда, так как
вы видите, что моя жена еще в постели и не одета.
— Это не ваше дело, и если
вы будете соваться, куда
вас не спрашивают, я велю его связать, да арестую и
вас! — крикнул он.
— Это мое постановление, — сказал он Савину, — по нашим законам имеет силу в течение недели, а по истечении этого срока содержание ваше под стражею
будет зависеть от решения синдикальной камеры судебных следователей (Chambre cyndicale des juges d'instructions), которая может продолжить ваше заключение или же освободить
вас. К этому времени
вы можете избрать себе защитника или же явиться лично в синдикальную камеру для дачи объяснений.
—
Будьте, главное, откровенны и правдивы, — заметил прокурор, — и тогда я постараюсь улучшить ваше положение, оставю
вас до суда на свободе, разрешу свидание с господином Савиным.
— Все для письма я
вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна
вас предупредить, что все письма, исключая писем к адвокату, должны
быть распечатанными, так как их до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать
вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, — все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
— Покушайте-ка, моя милая, да пойдите погулять… У нас
есть садик, и заключенные гуляют все вместе в продолжение двух часов. Там
есть тоже порядочные дамы, можете с ними познакомиться и поговорить, это развлечет
вас и рассеет.
— О, с делом я знаком, весь город говорит о нем, все газеты полны подробностями… Я, думая, что
вам будет это интересно, захватил две газеты, в которых более талантливо, живо и подробно изложено ваше дело.
— Так-то оно так, — отвечал Фрик, — но все-таки я советовал бы
вам, если
вы можете, достать какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность. Доказав, что полиция
была не права в своих подозрениях,
будет несравненно легче добиться оправдательного приговора по делу об оскорблении комиссара и агентов.
— Бояться
вам этого нечего, так как по нашим законам предварительное заключение засчитывается в наказание, так что в случае приговора, положим, на месяц,
вы будете освобождены немедленно, так как срок наказания
будет уже
вами отбыт.
— Насчет гонорара я
вам ничего не могу сказать, я назначу себе вознаграждение, глядя по делу, я ведь не знаю еще, придется ли мне защищать
вас одного или вместе с госпожей де Межен, в одной или в двух инстанциях. Я в этом отношении очень щепетилен, — добавил он — мое правило не обдирать клиентов, брать за свой труд, что следует по работе. Кроме того, я вижу, с кем имею дело,
вы со мной, надеюсь, торговаться не
будете, я не возьму с
вас, поверьте мне, лишнего сантима.
— Мне крайне жаль, — сказал он, — что защиту свою я не могу поручить
вам, так как, не зная, что Мадлен обратилась к
вам, я вызвал господина Фрика, который
был у меня сегодня и мы с ним кончили…
— О, конечно,
вы можете
быть покойны… — заявил Стоккарт. — Располагайте мной…
— Позвольте мне писать Мадлен через
вас, чтобы мои письма не
были читаны в тюрьмах.
— Непременно, непременно… Но через несколько дней, ручаюсь
вам, она
будет на свободе… Я сделаю все возможное и даже невозможное.
— У русских, — заметил ему, улыбаясь, Савин, —
есть пословица: «Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки». И я
вас прошу, чем сулить освобождение из тюрьмы в будущем, освободите теперь нас от вашего присутствия… Мы так давно не
были наедине.
— Или пан, или пропал,
будь что
будет… Я не отступлюсь от этого плана, а
вас освобождаю от ответственности за решение суда…
Вы меня предупредили.
Вы сами, господа судьи, мужчины, и я ни на минуту не сомневаюсь, что каждый из
вас в душе осуждает такое отношение к женщине, кто бы она ни
была.
Если бы предстоящий перед
вами подсудимый действительно
был маркиз де Траверсе, он, конечно, с самого начала следствия поспешил бы указать таких лиц, которые знали его до проживания по именем Савина, то
есть лиц, знавших его не во Франции, а в России, где он родился и жил почти до тридцатилетнего возраста.
— Как мило с вашей стороны, дорогая Марья Петровна, что
вы опять приехали. Я боялся, что выходка старого генерала
вас так рассердила, что мы не
будем иметь удовольствия
вас видеть…
— С
вами будет то же, что с генералом, — вмешалась хозяйка. —
Вы поссоритесь с Мусей.
—
Вы должны
быть снисходительны, Владимир Игнатьевич, хорошему тону учатся постепенно.
— Зачем же
вы вышли замуж за такого старика? — спросила Екатерина Семеновна. —
Вы должны
были знать заранее, что его объятия не
будут очень жарки.
—
Вы попали не в бровь, а прямо в глаз! — воскликнул Неелов. — Супружество гнетет его! Отныне он должен
быть занят только своей женой; прекрасные молодые девушки теперь больше не для него; разве только те, которые играют в карты, могут еще интересовать его.
— Охота
вам слушать чушь, которую несет Неелов! — отвечал громко граф. — Я очень озабочен одним делом, о котором не имею права говорить
вам. Ну, да мы создадим веселое настроение! Нельзя ли вина? Екатерина Семеновна, не
споете ли
вы?
— Если удастся,
вы получите тысячу рублей, а если все пойдет хорошо, то сумма
будет удвоена… За этим не постоим.
— Положитесь на меня… На днях она
будет здесь… Я дам
вам знать…
— Конечно! Но она там, в кабинете, со своим поклонником. Подождите немного, когда она надоест барону, тогда
вам будет легче, потому что, — тоном поучения сказала полковница, — от початого хлеба всегда легче отрезать, чем от целого.
— У подъезда стоит человек, который
вас спрашивает. Я
было приказала его прогнать, но он говорит, что для
вас самих важно переговорить с ним.
— Он велел передать
вам это в собственные руки и сказал, что
будет ждать ответа.
— Жаль мне делиться с
вами. Если бы
вас не
было, я бы сделал то же, потому что из них никто ничего не видел.
— Да, но раз я
был тут — моей обязанностью
было помешать
вам и спасти деньги друзей. Я этого не сделал. А потому прошу
вас завтра утром прислать мне мою долю.
— Если я уже должна
петь, то
вы будете мне аккомпонировать.
— У
вас есть горе, а я думал,
вы так счастливы.
— Этого не
будет! Я этого не допущу! Это значило бы принести
вас в жертву на всю жизнь.
— Благодарю
вас, дорогой друг,
вы снова вернули мне мужество. Не правда ли,
вы не оставите меня, когда все другие
будут настаивать на моей погибели…
— Нет. Он познакомился с нами недавно и
был всего несколько раз с визитом. Если хочешь, я
вас познакомлю.
— Нет, этого не
будет…
Вы должны остаться с нами…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что
вы? где
вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль
вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили
вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать
вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И я лишен того: для
вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю: век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен
быть уверен, // Что с
вами днем увижусь я…
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы
вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж
вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.