Неточные совпадения
— Несколько видоизмененная цитата из «Горя от ума» Грибоедова (действие II, явл. V).] а мы только любоваться
вами будем, господа… как бишь?
— Да. Прежде
были гегелисты, а теперь нигилисты. Посмотрим, как
вы будете существовать в пустоте, в безвоздушном пространстве; а теперь позвони-ка, пожалуйста, брат, Николай Петрович, мне пора
пить мой какао.
—
Вы их
едите или разводите?
— Тут у
вас болотце
есть, возле осиновой рощи. Я взогнал штук пять бекасов, [Бекас — небольшая птица, болотная дичь.] ты можешь убить их, Аркадий.
—
Вы столь высокого мнения о немцах? — проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса
было что-то грубое, почти дерзкое.
— Вот как, — промолвил Павел Петрович и, словно засыпая, чуть-чуть приподнял брови. —
Вы, стало
быть, искусства не признаете?
— Так-с, так-с. Вот как
вы изволите шутить. Это
вы все, стало
быть, отвергаете? Положим. Значит,
вы верите в одну науку?
— Я уже доложил
вам, что ни во что не верю; и что такое наука — наука вообще?
Есть науки, как
есть ремесла, звания; а наука вообще не существует вовсе.
— Да полфунта довольно
будет, я полагаю. А у
вас здесь, я вижу, перемена, — прибавил он, бросив вокруг быстрый взгляд, который скользнул и по лицу Фенечки. — Занавески вот, — промолвил он, видя, что она его не понимает.
— Да и я у
вас давно не
был. Теперь у
вас здесь очень хорошо.
— Николай Петрович! что
вы это? — пролепетала она и опустила глаза, потом тихонько подняла их… Прелестно
было выражение ее глаз, когда она глядела как бы исподлобья да посмеивалась ласково и немножко глупо.
— Вижу, вижу… Ничего, все в порядке: зубастый
будет. Если что случится, скажите мне. А сами
вы здоровы?
— Как ничего не доказывает? — пробормотал изумленный Павел Петрович. — Стало
быть,
вы идете против своего народа?
— Не беспокойся, — промолвил он. — Я не позабудусь именно вследствие того чувства достоинства, над которым так жестоко трунит господин… господин доктор. Позвольте, — продолжал он, обращаясь снова к Базарову, —
вы, может
быть, думаете, что ваше учение новость? Напрасно
вы это воображаете. Материализм, который
вы проповедуете,
был уже не раз в ходу и всегда оказывался несостоятельным…
— Браво! браво! Слушай, Аркадий… вот как должны современные молодые люди выражаться! И как, подумаешь, им не идти за
вами! Прежде молодым людям приходилось учиться; не хотелось им прослыть за невежд, так они поневоле трудились. А теперь им стоит сказать: все на свете вздор! — и дело в шляпе. Молодые люди обрадовались. И в самом деле, прежде они просто
были болваны, а теперь они вдруг стали нигилисты.
— Вот и изменило
вам хваленое чувство собственного достоинства, — флегматически заметил Базаров, между тем как Аркадий весь вспыхнул и засверкал глазами. — Спор наш зашел слишком далеко… Кажется, лучше его прекратить. А я тогда
буду готов согласиться с
вами, — прибавил он вставая, — когда
вы представите мне хоть одно постановление в современном нашем быту, в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и беспощадного отрицания.
— И этот вопрос, я полагаю, лучше для
вас же самих не разбирать в подробности.
Вы, чай, слыхали о снохачах? Послушайте меня, Павел Петрович, дайте себе денька два сроку, сразу
вы едва ли что-нибудь найдете. Переберите все наши сословия да подумайте хорошенько над каждым, а мы пока с Аркадием
будем…
— Ты уже чересчур благодушен и скромен, — возразил Павел Петрович, — я, напротив, уверен, что мы с тобой гораздо правее этих господчиков, хотя выражаемся, может
быть, несколько устарелым языком, vieilli, [Старомодно (фр.).] и не имеем той дерзкой самонадеянности… И такая надутая эта нынешняя молодежь! Спросишь иного: «Какого вина
вы хотите, красного или белого?» — «Я имею привычку предпочитать красное!» — отвечает он басом и с таким важным лицом, как будто вся вселенная глядит на него в это мгновенье…
—
Вы будете на этом бале? — спросил Аркадий.
Я сегодня узнал о вашем приезде и уже
был у
вас…
— Поверите ли, — продолжал он, — что, когда при мне Евгений Васильевич в первый раз сказал, что не должно признавать авторитетов, я почувствовал такой восторг… словно прозрел! «Вот, — подумал я, — наконец нашел я человека!» Кстати, Евгений Васильевич,
вам непременно надобно сходить к одной здешней даме, которая совершенно в состоянии понять
вас и для которой ваше посещение
будет настоящим праздником;
вы, я думаю, слыхали о ней?
Она говорила и двигалась очень развязно и в то же время неловко: она, очевидно, сама себя считала за добродушное и простое существо, и между тем что бы она ни делала,
вам постоянно казалось, что она именно это-то и не хотела сделать; все у ней выходило, как дети говорят, — нарочно, то
есть не просто, не естественно.
Вы, может
быть, не знаете, я ужасно
вас боюсь.
— Как?
Вы, стало
быть, разделяете мнение Прудона? [Прудон Пьер Жозеф (1809–1865) — французский публицист, экономист и социолог, один из основателей анархизма; противник эмансипации женщин. Маркс подверг уничтожающей критике реакционные взгляды Прудона.]
— Прелесть! прелесть! — запищал Ситников. — Я
вас представлю. Умница, богачка, вдова. К сожалению, она еще не довольно развита: ей бы надо с нашею Евдоксией поближе познакомиться.
Пью ваше здоровье, Eudoxie! Чокнемтесь! «Et toc, et toc, et tin-tin-tin! Et toc, et toc, et tin-tin-tin!!.»
— Merci, — промолвила Одинцова, вставая. —
Вы обещали мне посетить меня, привезите же с собой и вашего приятеля. Мне
будет очень любопытно видеть человека, который имеет смелость ни во что не верить.
— Анна Сергеевна просят
вас пожаловать к ним через полчаса, — доложил дворецкий. — Не
будет ли от
вас покамест каких приказаний?
— Может
быть,
вам лучше знать. Итак,
вам угодно спорить, — извольте. Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме, а
вы мне заметили, что это меня занять не может.
Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла, — да, во мне действительно его нет; но эти виды могли меня заинтересовать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например.
— Нет,
есть: как между больным и здоровым. Легкие у чахоточного не в том положении, как у нас с
вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не
будет.
— И
вы полагаете, — промолвила Анна Сергеевна, — что, когда общество исправится, уже не
будет ни глупых, ни злых людей?
—
Вы меня удивляете, господа, — промолвила Одинцова, — но мы еще с
вами потолкуем. А теперь, я слышу, тетушка идет чай
пить; мы должны пощадить ее уши.
Она выслушала его и промолвила: «С вашей точки зрения,
вы правы, и, может
быть, в этом случае я — барыня; но в деревне нельзя жить беспорядочно, скука одолеет», — и продолжала делать по-своему.
— Как зачем? разве
вам у меня не весело? Или
вы думаете, что об
вас здесь жалеть не
будут?
— Думайте, что хотите, но мне
будет скучно, когда
вы уедете.
— В самом деле? Во всяком случае, долго
вы скучать не
будете.
— Оттого, что
вы сами мне сказали, что скучаете только тогда, когда ваш порядок нарушается.
Вы так непогрешительно правильно устроили вашу жизнь, что в ней не может
быть места ни скуке, ни тоске… никаким тяжелым чувствам.
— И
вы находите, что я непогрешительна… то
есть что я так правильно устроила свою жизнь?
— Я
вас знаю мало, — повторил Базаров. — Может
быть,
вы правы; может
быть, точно, всякий человек — загадка. Да хотя
вы, например:
вы чуждаетесь общества,
вы им тяготитесь — и пригласили к себе на жительство двух студентов. Зачем
вы, с вашим умом, с вашею красотою, живете в деревне?
— Притом,
вы, может
быть, слишком требовательны, — промолвил он, наклонившись всем телом вперед и играя бахромою кресла.
— А
вы думаете, легко отдаться вполне чему бы то ни
было?
— Евгений Васильич, извините меня, но я позвала
вас сюда не с тем, чтобы рассуждать об учебниках. Мне хотелось возобновить наш вчерашний разговор.
Вы ушли так внезапно…
Вам не
будет скучно?
— Мы говорили с
вами, кажется, о счастии. Я
вам рассказывала о самой себе. Кстати вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то
есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего это? Иль
вы, может
быть, ничего подобного не ощущаете?
— Может
быть, они кажутся
вам смешными?
— Перестаньте! Возможно ли, чтобы
вы удовольствовались такою скромною деятельностью, и не сами ли
вы всегда утверждаете, что для
вас медицина не существует.
Вы — с вашим самолюбием — уездный лекарь!
Вы мне отвечаете так, чтобы отделаться от меня, потому что
вы не имеете никакого доверия ко мне. А знаете ли, Евгений Васильич, что я умела бы понять
вас: я сама
была бедна и самолюбива, как
вы; я прошла, может
быть, через такие же испытания, как и
вы.
—
Вы называете дружескую беседу болтовней… Или, может
быть,
вы меня, как женщину, не считаете достойною вашего доверия? Ведь
вы нас всех презираете.
— Тем хуже. Во всяком случае, я довольно наказан. Мое положение, с этим
вы, вероятно, согласитесь, самое глупое.
Вы мне написали: зачем уезжать? А я не могу и не хочу остаться. Завтра меня здесь не
будет…
— Прошедшего не воротишь, Анна Сергеевна… а рано или поздно это должно
было случиться, следовательно, мне надобно уехать. Я понимаю только одно условие, при котором я бы мог остаться; но этому условию не бывать никогда, ведь
вы, извините мою дерзость, не любите меня и не полюбите никогда?
— У меня очень покойная коляска, — прибавил несчастный молодой человек, обращаясь к Аркадию, — я могу
вас подвезти, а Евгений Васильич может взять ваш тарантас, так оно даже удобнее
будет.
— Я
вас уверяю, коляска чрезвычайно покойная, — пробормотал он, — и всем место
будет.
— Слышишь, Аркадий Николаич! А нас с
вами прибили… вот оно что значит
быть образованными людьми.