Неточные совпадения
Без всякого порядка, без малейшего уважения к
этому священному месту, бросился народ к воротам и стучал в них чем попало, угрожая выломать их, или же сшибить каменьями звонаря, если его тотчас
не впустят в общее собрание.
Это была красивая, но далеко
не молодая женщина. Покрывало ее, отороченное золото-шелковою бахромою, было немного опущено на лицо, и из-под него мелькали быстрые глаза, особенно когда она повелительно устремляла их на своего собеседника, скромного чернеца, сидевшего перед ней с опущенным долу взором.
— У кого она страдает светскими помыслами, так ее и многим
не удовлетворить:
это бездонный сосуд, которого ничем никогда
не наполнишь, — отвечал, понявши ее, отец Зосима.
— Ночь уже очернила его, теперь он
не белый, а во мраке, и в
этих случаях, по моему мнению, новостям должен быть урожай, — с ударением на каждом слове проговорила Марфа, усаживаясь на скамью.
— Нет,
это был чтимый Зосима, муж разумный, но… несколько…
не знаю, что и сказать о нем.
Трудно описать выражение лица Борецкой при
этом известии; оно
не сделалось печальным, взоры
не омрачились, и ни одно слово
не вырвалось из полуоткрытого рта, кроме глухого звука, который тотчас и замер. Молча, широко раскрытыми глазами глядела она на рокового вестника, точно вымаливала от него повторения слова: «месть». Зверженовский с злобной радостью, казалось, проникал своими сверкающими глазами в ее душу и также молча вынул из ножен саблю и подал ее ей.
— Тогда гуляй мечи на смертном раздолье! Весь Новгород затопим вражеской кровью, всех неприязненных нам людей — наповал, а если захватим Назария, да живьем еще, я выдавлю из него жизнь по капле. Мало ли мешал он мне, да и тебе; бывало, ни на вече, ни на встрече шапки
не ломал. А Захария посадим верхом на кол, да и занесем в его притон — Москву. Нужды нет, что
этот жирный бык
не бодается, терпеть нам его
не след.
— Что бы
это значило? — почти шепотом сказала Марфа. — В глухую ночь кто может взойти звонить на колокольню? Кажется, нам
не послышалось?
— Однако
это недаром… мне что-то жутко! Уж
не бунт ли затевается? Кажется, рано.
Не предупредил ли нас кто-нибудь?
Мне
не хотелось прыгать к нему, да вот пан
этот так на меня глянул, что я
не вспомнился, сотворил крестное знамение, зажмурился, вскрикнул и проснулся.
— Ахти! — воскликнул третий. —
Это, братцы, помяните мое слово,
не к добру.
— Горожане! братия! — начала снова Марфа. — Время наступает, отныне я забываю, что я родилась женщиной; прочь
эти волосы, чтобы они
не напоминали мне
этого; голова моя просит шлема, а рука меча; окуйте тело мое доспехами ратными, и, если я хоть малость отступлю от клятв моих, — залейте меня живую волнами реки Волхова, я
не стою земли.
— Итак, отныне я
не женщина! — воскликнула она. — Прочь же
эти уборы!
«
Это город, то-то привольный, то-то могучий!» — говаривали и немчины, и литвины, и все иноземные людины: ганзейцы и мурмане, гречины и татары, бывшие в нем
не как враги, а как гости, — любили они заглядываться на золоченые главы церквей его, разгуливать по широким улицам и любоваться на площадях и в балаганах всеми товарами заморскими!
Ведь
это не то, чтобы мы напраслино нападали на соседей, и они при случае
не спустят.
Обоз ли отбить у наших, девушек ли захватить, золота ли без счета пограбить, да передушить стариков и малых детей —
это им обычно; да
не удавалося проклятым в частую, как нам приходилось, напрашиваться
не в любые для них гости.
— И ноне придерживаются
этого старики, да
не обеими руками, с тех пор, как Иоанн московский залил наши поляны родною кровью.
Гулко раскатились
эти крики по площади и послужили как бы призывом для рослого и плечистого молодца. Он
не вбежал, а скорее влетел в толпу.
— Так вы об
этом так разболтали языком вечевого колокола? — вместо ответа, с презрительным равнодушием спросил Чурчило. — Я ходил в Чортову лощину, ломался там с медведем, захотелось к зиме новую шубу на плечи, али полость к пошевням, так мне
не досужно было разбирать да прислушиваться, о чем перекоряются между собой степенные посадники.
А свыклись мы с
этим раздольным голосом: так и подступает к сердцу смертная охота рвануться на целую ватагу, — а то ведь и мертвым стало
не в чем позавидовать живым.
На столах были накиданы развернутые столбцы законов, договорных и разных крестоцеловальных грамот.
Не всех желающих видеть
это собрание, слышать совещание допускали внутрь веча, так как там уже и без того было тесно.
— Честные бояре и посадники! — сказала она. — Думаете ли вы
этим или другим, даже кровью наших граждан, залить ярость ненасытного? Ему хочется самосуда, и
этой беды руками
не разведешь, особенно невооруженными.
—
Этого мы и в уме
не хотим держать! — прервал ее Василий Шуйский, ее личный враг, но и верный сын своей родины. — Разве его меч
не налегал уже на наши стены и тела? Я подаю свой голос против
этого, так как служу отечеству.
— Ишь, требует веча! Самого двора Ярославлева. Мы и так терпели его самовластие, а то отдать ему
эти святилища прав наших.
Это значит торжественно отречься от них! Новгород судится своим судом. Наш Ярославль Великий заповедывал хранить его!.. Месть Божия над нами, если мы
этого не исполним! Московские триуны будут кичиться на наших местах и порешат дела и властвовать над нами! Мы провидели
это; все слуги — рабы московского князя — недруги нам. Кто за него, мы на того!
Побоище продолжалось. Иной дрался поневоле. Быть безучастным зрителем было небезопасно, могли как раз принять за изменника.
Не скоро руки палачей устали наносить удары, наступивший вечер
не разогнал их. Кто-то догадался посветить им: зажгли дома убитых, и страшное пламя, откидывая на небо багровое зарево и наводя грозные тени на двигавшихся во мраке убийц, придавало
этой картине вид еще ужаснее, еще поразительнее.
— Владыко святый, — начал он взволнованным голосом, — и вы все, разумные, советные мужи новгородские, надежда, опора наша, ужели вы хотите опять пустить
этих хищных литвинов в недра нашей отчизны? Скажите же, кто защитит ее теперь от них, или от самих вас? Разве они
не обнажали уже
не раз перед вами черноту души своей, и разве руки наши слабы держать меч за себя, чтобы допускать еще завязнуть в
этом деле лапам хитрых пришельцев?
— Эх, замолчи молодецкое сердце! — заговорил снова Чурчило, ударяя себя в грудь. — Дай вымолвить тоску-кручину другу закадычному! Нет, я весел, Димитрий, право, весел, как
этот месяц, — продолжал он, прикидываясь веселым. — Да и о чем тосковать? Красоток много на белом свете, а милая-то хоть и одна, да что ж? Коли забыла она слово клятвенное,
не в омут же бросаться оттого, чертям в угоду.
— Так-то
это так, — отвечал в раздумье Димитрий, — да вот мне невдомек: во-первых, я тебя
не узнаю, ты ли
это, Чурчило-сокол, кистень-рука, веселый, удалой, всем пример, который, бывало, один выходил на целую стенку; во-вторых, дивно мне, как могла разлюбить тебя Настенька, новгородская звездочка?
— Они, в том числе и Фома, зачинщики всему делу, злоумышляют опять поддаться Литве, а у нас с тобой никогда
не лежало сердце к
этой челяди.
Не любо стало ему
это, рассерчал он на меня и назвал обидными словами.
Не успел он договорить
эти слова, как вблизи послышался конский топот. Явилось множество всадников, брони которых сверкали при трепетном блеске луны. Раздался звон оружия, когда они, соскочив с коней, окружили своего удалого предводителя.
— Что
это?.. На дворе уж давно вечер, а жениха нашего все нет. Да и отец что-то запропал на вече. Ну что ему там делать с ранней зари да доселе. Ведь всех
не перекричать, — сказала старуха-мать.
— Что
это? — угрюмо проговорил он. — Чего вы вопите? Гасите светцы и замолкните, теперь
не до вас!..
— Как! Да что
это ты затеял? — подхватила Лукерья Савишна, пятясь от него и раскинув удивленно руками. — Зачем гасить светцы, да замолкать песням? Что ты ворожишь, или заклинать кого хочешь в потемках? Так ступай в свою половину, а в наши дела, жениха принимать,
не мешайся.
— Да что ты взаправду рассерчал и озлобился на меня без пути, уж нельзя и слово вымолвить! Мы ждали жениха, а
не тебя с
этими, — сразу понизила она тон.
— Чурчило более
не жених моей дочери! Слышишь ли? Теперь об нем более ни слова. Скажи
это Насте, чтобы и она
не смела более помышлять о нем.
Старожилы уверяли, что они и
не запомнят, кто построил ее. Место
это обегали испокон века, и только запоздалый путник решался идти мимо нее, да и то в некотором отдалении, осеняя себя крестным знамением.
Кудрявая борода, смуглое лицо, кушак, кованный из чугунных колец, на котором висели заржавленные ножны, — ножом же он шаркал по брусу, — лежавшая подле него рогатина — все
это показывало в нем если
не хозяина сего места, то достойного его жильца, обыкновенно называемого «придорожным удальцом».
Он далеко, ищет смерти, а я из стремя ноги
не выпущу до тех пор, пока
не найду его и
не помогу ему в
этом, то есть
не всажу ему нож в горло.
Недобрые тоже давно
не прокладывали следов к
этому терему, зная, что в нем, кроме ветра, хозяйничавшего по гридням, ловить было некого, да и поживиться, кроме живших в нем старика и старухи, было нечем и
не у кого.
Савелий при
этих посещениях
не был обносим ковшом пенистой браги, а при выходе из шинка пазуха его всегда топырилась доброй краюхой пирога с капустой, данной ему на дорогу или в гостинец Агафье Сидоровне. После такого задабривания, гостеприимный Загреба уж и
не спрашивался Савелия, можно ли ему в пределах леса, вверенного последнему, рубить дрова для варки браги и печения пирогов.
— Как бы
не так, вздувай огня! — передразнила Агафья мужа вполголоса. — Да кого
это нелегкая принесла в такую пору. Стану я светить всяким бродягам. По мне они хоть все бельмы повыколи себе о рожны, побери их нелегкая!
Все
это, как и колоссальная изразцовая печь, указывало, что светлица была некогда обитаема
не Савелием с Агафьей, а ближними боярами великого князя.
— Эй, послушай, — заговорил он. — Эк у тебя глаза-то приросли к деньгам; так и впился в них, что
не оттянешь ничем! Сколько
не пересчитывай,
этим не прибавишь! Да и на что тебе больше? Их и то столько у тебя, что до Страшного суда
не проживешь, а тогда от смерти
не откупишься; черти же и в долг поверят, — по знакомству, — а
не то на них настрочишь челобитную.
— Что ты, боярин! Нам
не во льготу
это снадобье, наше рыло
не отворачивается только от пенной браги, да и то в праздничный день, а
не в будни [В описываемое нами время строжайшим указом запрещено было пить в будни.].
— Место свято пусто
не живет, да и верующие в него тоже. Духовные сановники вскоре всем собором избрали на упразднившееся место в московские пастыри суздальского святителя Филиппа.
Этот муж, разумный и красноглаголивый, силою слова своего разогнал во имя Божие
эту челядь, а нас просветил надеждою, проповедуя об испытании и покорности рабов земных Отцу нашему Небесному, чадолюбивому.
—
Не после, а в
это же время, боярин, как великий князь встрепенул верноподданных громким кличем идти на неверцев.
Как выкатили на площадь Кремлевскую
не тараны стенобитные,
не туры подвижные,
не перевесы приступные [
Эти орудия составляли русскую артиллерию до 1460 года.], а огнеметы чугунные [Пушки.], все
это так ободрило народ, что все подняли головы, как будто грянула страшная труба и вызвала всех из гробового сна.
— Вот
эта наша, светленькая-то, — прибавил Савелий, перевертывая резань и любуясь ею, — а
эти медяшки-то Бог весть какие; те же пула, да
не те, на них и грамотей
не разберет всех каракулек. А что, боярин, — продолжал он, обратясь к Захарию, — должно быть, издалека
эти кружки?
Вот хоть бы взять, к примеру, мурзы татарские,
эти казанцы-поганцы, с своим псом-царем Ибрагимом; уж
не они теперь на нас, а мы на них; наши дружины протопали дорожку даже к самому гнезду
этих неверцев…