Боярин наш зовется Алексеем Полуектовичем, он
был в чести у великого князя, а жена его, боярыня Наталья Никоновна, у великой княгини Марьи Михайловны [Первая супруга Иоанна была тверская княжна.] — первой любимицей.
Неточные совпадения
Почти на краю Новгорода, далеко за Московскими воротами,
был обширный пустырь, заросший крапивой и репейником. Вокруг него торчали огромные рогатые сосны, любимое пристанище для грачей, ворон и хищных зверей,
в середине находилось ущелье, прозванное «Чертовым», —
в нем под грудами хвороста и валежника водились всякие гады: змеи и ужи.
В нескольких десятках верст от Москвы и на столько же
почти в сторону от большой тверской дороги стоял деревянный терем, окруженный со всех сторон вековыми
елями и соснами. При первом взгляде на него можно
было безошибочно сказать, что прошел уже не один десяток лет, когда топор звякнул последний раз при его постройке. Крылья безостановочного времени не раз задевали его и оставили на нем следы свои. Добрые люди давно не заносили ноги через его порог.
— Что там разбирать, люба али не люба, все благословение Господне, — отвечал Назарий. — Что до меня, я человек привычный ко всему, рос не на печке, не
был кутан хлопком под материным шуком, а все
почти в поле; одевался не полостями меховыми, а железной скорлупой и питался зачастую чем ни попало.
За три года до приезда Назария
в Москву великий князь посетил Новгород,
был встречен с
почестями и
в особенности среди новгородских сановников отличил Назария.
«Троекратно увещеваю вас, не забывайте слов Апостола: «Бога бойтесь, а князя
чтите». Состояние града вашего ныне уподобляется древнему Иерусалиму, когда Бог готовился предать его
в руки Титовы. Смиритесь же, да прозрят очи души вашей, от слепоты своей — и Бог мира да
будет над вами непрестанно, отныне и до века. Аминь».
Гритлих, или лучше отныне
будем называть его настоящим русским именем — Григорий наконец проснулся и открыл глаза. Он не слыхал
почти ничего происходившего вокруг него
в эту ночь. Усталый до крайнего истощения сил, он спал, как убитый. Звуки голосов и оружия, правда, отдавались
в его ушах, но как бы сквозь какую-то неясную, тяжелую дремоту, и не могли нарушить его крепкий сон.
— Кто бы ты ни
был, храбрый витязь! — радостно произнес воевода, спасенный от смерти, — прими от меня этот перстень вместо талисмана и действуй на меня им по твоему соизволению: все что только не идет против
чести и совести, все сделаю я для тебя. Клянусь
в том смертным часом своим!
С самого утра дул неустанный осенний ветер, а Василий Борисыч был одет налегке. Сразу насквозь его прохватило. Пошел в подклет погреться и улегся там на печи старого Пантелея. А на уме все те же мысли: «Вот положение-то! Куда пойду, куда денусь?.. Был в славе,
был в почестях, а пошел в позор и поношение. Прежде все мне угождали, а теперь плюют, бьют да еще сечь собираются! Ох, искушение!»
Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо
выпить в честь обновки по бокалу шампанского.
— Бог весть! не узнаешь, любезный. Иногда удается и теляти волка поймати; а Пожарский не из простых воевод: хитер и на руку охулки не положит. Ну если каким ни есть случаем да посчастливится нижегородцам устоять против поляков и очистить Москву, что тогда с нами будет? Тебя они величают изменником, да и я, чай, записан у Пожарского в нетех, так нам обоим жутко придется. А как будем при Хоткевиче, то, какова ни мера, плохо пришло — в Польшу уедем и если не здесь, так там
будем в чести.
Неточные совпадения
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж
был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, //
Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее
был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его
была сама // От Ричардсона без ума.
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли
быть ему
в чести. // Оно б годилось
в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна
была.
Тогда — не правда ли? —
в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому ль, что
в высшем свете // Теперь являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж
в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? // Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми
был замечен // И мог бы
в обществе принесть // Вам соблазнительную
честь?