Неточные совпадения
Царь был в Москве 16 января 1569 года лишь потому,
что, как мы
уже знаем, в этот день была годовщина его венчания
на царство, и утомленный почти целый день не прерывающимся по этому случаю богослужением, отложил свой отъезд в Александровскую слободу до утра следующего дня.
Низкий и сжатый лоб, волосы, начинающиеся почти над бровями, несоразмерно развитые скулы и челюсти, череп спереди
узкий, переходивший сразу в какой-то широкий котел к затылку, уши, казавшиеся впалыми от выпуклостей за ушами, неопределенного цвета глаза, не смотревшие ни
на кого прямо, делали то,
что страшно становилось каждому, кто хотя вскользь чувствовал
на себе тусклый взгляд последних, и каждому же, глядя
на Малюту, невольно казалось,
что никакое великодушное чувство, никакая мысль, выходящая из круга животных побуждений, не в силах была проникнуть в этот сплюснутый мозг, покрытый толстым черепом и густою щетиной.
— Он отвечал нам, — продолжал князь Никита, но
уже тоже понизив голос до шепота, — по своему обыкновению, многоглагольно, пересыпая свою речь текстами Священного Писания и ссылками
на историю; он упрекал нас в своеволии, нерадении, строптивости; доказывал,
что мы издревле были виновниками кровопролитий и междоусобий в России, издревле врагами державных наследников Мономаха, говорил, будто мы хотели извести его, его супругу и сыновей…
—
Уж и я бы… попадись мне только… охулки
на руку не дал бы…
что князю нашему…
что остальным… дьякам особенно, ворам заведомым… Согнул бы я их в бараний рог, бездельников; за надруганье над правдой человеческой… за слезы…
— Клепать напраслину
на девушку никому не заказано… Нет для меня хуже,
чем он, ворога… Ты теперь «царский слуга», ушел из-под власти княжеской, так я могу тебе поведать тайну великую:
уж второй год, как норовят меня выдать за Якова, за постылого; князь и княжна приневоливают…
Эта его осторожная тактика провела даже хитрую цыганку, сильно обеспокоившуюся, после первого свидания с Григорием Семеновым, сообщением последнего,
что он видел Якова прошедшим в сад за несколько минут до нее. Эти слова ее любовника пришли ей
на память и получили в ее глазах громадное значение
уже тогда, когда, по уходе Григория, она наедине сама с собою обдумывала роковое для нее свидание с ним.
— Дадим себя знать! — передразнила его она. — Это мы
уж слыхивали.
На словах-то ты города берешь, а
на деле тряпка-тряпкою, погляжу я
на тебя. Забыл, видно, клятву-то,
что дал мне, отметить моим лиходеям?
Все эти игры и гадания производились, конечно, под наблюдением старой Панкратьевны, являвшейся, так сказать, их главной руководительницей, хотя и ворчавшей
на «полуношниц» и «озорниц», когда какое-либо гаданье затягивалось
уже слишком долго,
что превосходило меру физических сил старушки, и она, под звуки песен и хохота, даже ходя,
что называется, клевала носом.
Живо вспоминается Малюте, несмотря
на то,
что этому прошло
уже более двадцати лет, как он, вместе с невольно увлекшей его толпою грабителей, попал
на двор хором князя Кубенского, а затем проник и в самые хоромы.
—
Чего это вдруг в деревню отъезжать вздумал? — лето
уже на исходе…
— И
что ты, батюшка-князь, я и без всякой корысти рада стараться для твоей милости; все,
что смогу, сделаю, авось Господь милосердный
на ноги поставит нашего молодчика.
Уже и молодчина же он из себя: лицом красавец писаный, тело белое, как кипень, сложенье,
что твой богатырь… Видно сейчас,
что не простого рода…
—
Уж я догадывалась,
что рода он высокого: тельник
на нем литого золота… Вот бы, князь-батюшка, женишок-то для молодой княжны!.. Была бы, неча сказать, не парочка, а загляденье!..
То,
чего искал он наяву, явилось в этом,
уже более спокойном и здоровом сне. Снова к его изголовью подошла виденная им в бреду прелестная девушка, наклонилась близко к его лицу, и он почувствовал
на своих губах нежный поцелуй.
Несмотря
на все это, когда
уже после окончательного выздоровления молодого Воротынского князь Василий, во время беседы в своей опочивальне с глазу
на глаз с приемышем, коснулся своих забот о дочери, как девушки в возрасте невесты, возрасте, опасном в переживаемое время, а затем весьма прозрачно перешел к выхвалению достоинств сына его покойного друга и вопросу,
чем отблагодарить ему Владимира за спасение жизни, Яков Потапович побледнел и задрожал.
Письмо брата далеко не утешило князя Василия, хоть он, по правде сказать, и не ожидал от него особого утешения, тем не менее он не упал духом и приказал собираться в Москву. Послав гонца велеть приготовить хоромы, князь не оставил мысли — по приезде,
уже на словах посоветовавшись с братом, явиться к царю с челобитьем, тем более,
что брат не отказался помочь ему, а только уведомлял,
что, по его мнению, это будет трудно, а главное — опасно.
— Докажу, великий государь, только яви божескую милость, выслушай, и по намеднешнему, когда в слободе еще говорить я тебе начал, не гневайся… Тогда еще сказал я тебе,
что ласкаешь ты и греешь крамольников. Хитрей князя Никиты Прозоровского
на свете человека нет: юлит перед твоею царскою милостью, а может, и чарами глаза тебе отводит,
что не видишь, государь, как брат его от тебя сторонится, по нужде лишь, али
уж так, по братнему настоянию, перед твои царские очи является…
— Положительных доказательств нет,
на душу и греха брать не буду, — отвечал Малюта; — да не в этом и дело, великий государь, времена-то переживаются тяжелые и милость-то ноне надо оказывать не так, сплеча, а с опаскою: семь раз отмерить, а потом
уж и отрезать: мне
что, о тебе, великий царь, душою томится твой верный раб. Вести-то идут отовсюду нерадостные… Не до свадеб бы боярам, помощникам царя.
Он был твердо убежден,
что начавший
уже сбываться его «вещий сон» был неспроста,
что это было указание свыше
на ту роль, которую он должен был играть в жизни княжны.
Где он,
что с ним, жив ли он, или
уже умер —
на эти вопросы никто не мог ответить.
— А ты превозмоги себя, пересиль… Ведь сама знаешь,
что помочь в твоей беде никто не может…
На Бога одного положиться надо, так ты и положись
на Его святую волю. Сама, чай, знаешь понаслышке, каковы опричники-то!
Уж если им в руки попался, так только чудом спастись можно.
— Мне не нужно никакой благодарности; для меня благодарностью будет
уже то,
что ты будешь счастлива, княжна! — глухо отвечал он, не глядя
на нее.
Когда они оба выплакались, она поведала ему,
что она — княжна, племянница казненного князя Кубенского; рассказала,
что произошло с ней, в доме ее дяди, в день его казни, и в роще под Москвою, словом, все то,
что уже известно нашим читателям. Она не назвала лишь виновника своего несчастия, не назвала ему его отца, и
на вопрос: кто был он, после минутного раздумья отвечала...
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».