Неточные совпадения
— Я всегда следовал и до конца бренных дней моей трудной жизни буду держаться правила, что горе
тому дому,
где владычествует жена, горе царству, коим повелевают многие. Верных моих слуг я люблю, караю только изменников. Для всех я тружусь день и ночь, проливаю слезы и пот, видя зло, которое и хочу искоренить.
Мы вправе лишь сказать одно: кто, как сделал
то Иоанн, в решительную минуту, когда наше войско стремглав бросилось из Казани, преследуемое неприятелем, стал перед ним и остановил робких, кто своею рукою писал правила Стоглава, заботился о торговле, о просвещении,
тот не был бегун, не знавший,
где укрыться от толпы татар, как описывает его Курбский, или малодушный властитель, которого силою заставили полюбить на время добродетель.
«Когда, — сказал я в заключение, — ты не уважаешь мирского величия и славы,
то вспомни, что, оставляя Москву, ты оставляешь святыни храмов,
где совершались чудеса божественной к тебе милости,
где лежат целебные мощи угодников Христовых.
Прошел он широкий двор, вошел в сад, к реке стал спускаться, к
той калиточке,
где восемнадцать лет
тому назад лежал он в корзиночке, неизвестно кем на произвол судьбы брошенный.
Припоминает она свою дорогую мать во время ее болезни. Заболела она огневицей [Горячкой. Название
того времени. — (Прим. автора)] ни с
того ни с сего; ума не могли приложить домашние,
где она ознобилася: разве в амбаре по хозяйству налегке задержалася.
«Значит, и я могу
то же, что она, чувствовать! Оттого, может, и тяжело мне, что впервые я это сведала?
Где же мой-то суженый? В каких местах хоронится? Скоро ли явится?»
Ее отец с матерью и двумя ее старшими братьями, случайно отбившись от своего табора, попали в дальнюю вотчину князя Василия Прозоровского,
где у последнего были громадные табуны лошадей, и так как цыган Веденей оказался отличным коновалом,
то князь Василий охотно принял его в свою дворню, отвел ему землю под постройки и помог обзавестись оседлым хозяйством.
Заглянем в один из таких удаленных от тогдашнего русского центра уголков, и именно в
тот,
где можем встретиться с знакомым нам беглым доезжачим князя Прозоровского — Григорием Семеновым.
Эта последняя весть достигла лесных чащ, многочисленных в
то время на земле русской,
где укрывались разного рода беглые «лихие люди», сплотившиеся в правильно организованные шайки и наводившие на мирных поселян и городских обывателей страх, не меньший, чем там и сям появлявшиеся с окраин татарские полчища.
Он был действительно чуть ли не самый веселый из молодых парней княжеской дворни; не было игры и затеи,
где бы Тимофей не был коноводом; балалайка делала под его искусными руками положительные чудеса и очаровывала невзыскательных музыкальных знатоков
того времени.
Клокотавшая в его сердце бессильная злоба не могла заставить его забыть заданный им самому себе вопрос —
где он видел подобный взгляд? И теперь, когда ушли это подлые холопья, когда он остался недвижимо лежать рядом с своим наперсником,
тот же вопрос неотступно вертелся в его уме.
— Я бежал в Литву, — продолжал
тот, удерживая слезы. — Ты, князь, воевал в
то время на границе, но я не нашел тебя, заболел, питался подаянием, бродил по лесам, ночуя,
где Бог приведет, и наконец после многих злоключений добрался до Москвы и вот у тебя… молю о крове и охране…
Голоса гончих были как-то особенно пронзительно громки: слышно было, что они гонят по большому зверю. Слышно также, что они приближались к
тому месту,
где стояли князь и невдалеке от него — Воротынский, но немного далее от них слышался тоже лай, направлявшийся в другую сторону, видимо, собаки, попавши на след двух зверей, разделились.
Действительно, вскоре на полянке, довольно далеко от князя, появился громадный волк. Охотники поспускали собак и понеслись за зверем в сторону, противоположную
той,
где стояли князь Василий и Воротынский.
—
Где поймать, улизнул!.. Да не до
того и было: тебя подняли чуть не мертвого, — исполать Панкратьевне, что выправила, опять молодцом стал, хоть сейчас под венец веди, — улыбнулся князь доброю улыбкою.
Въехав на задний двор,
где находились избы для помещения ратников и ворота на который никогда, и даже ночью, не затворялись и никем не оберегались, он разнуздал коня, поводил его, поставил в конюшню и уже хотел идти уснуть несколько часов перед
тем, как идти с докладом об исполненном поручении к Григорию Лукьяновичу, уже тоже спавшему, по его предположению, так как был уже первый час ночи, как вдруг легкий скрип по снегу чьих-то шагов на соседнем, главном дворе, отделенном от заднего тонким невысоким забором, привлек его внимание.
—
Где — про
то я знаю, да
тот, кто собирал и копил эти сокровища… — уклончиво отвечал он.
Татьяна ответила не сразу. Мысль, что место,
где будут скрыты ее казна и сокровища, будет известно другому лицу, не особенно ей улыбалась. С
тем, что эти сокровища их общее с Григорием достояние, она внутренне далеко не соглашалась, но была слишком хитра, чтобы дать ему заметить это свое колебание. Но на этот раз она ошиблась, он догадался и подозрительно спросил...
— Сыскать бы о делах
того князька следовало: откуда он, до сей поры
где жил, с кем дружествовал. Милость твоя не уйдет, и после оказать успеешь, коли стоит он. А
то слышал я намедни от Левкия, что есть люди, напускающие по ветру, кому хочешь, страхи, видения сонные и тоску, и немощь душевную под чарами. Неспроста что-то, что все они милость у тебя вдруг обрели сразу небывалую…
Якову Потаповичу, сидевшему в саду, в
той самой беседке,
где в памятную для него ночь первого столкновения с Малютою с его губ сорвалось первое неудачное признание в любви княжне Евпраксии, было впрочем, совсем не до созерцания величественных картин природы.
Ему захотелось в последний раз посмотреть на
то место,
где его несчастная, опозоренная мать положила его — свое дитя невольного греха, дитя несчастия.
— Не велел ты докучать себя делом князя Воротынского, а он между
тем дал важные показания: он раскрыл целый адский замысел князя Владимира Андреевича, главным пособником которого является князь Василий Прозоровский. Замыслил он извести тебя, государь, и зелья для
того припасены в амбарах князя… Я взял на себя смелость без твоей воли, государь, и сейчас только что послал приставов обыскать эти амбары без шума, без огласки, так как князь Владимир, царство ему небесное, точно указал и место,
где они хранятся.
Тимошка Хлоп где-то разыскал его и привел к Лукьяновичу, а
тот вручил ему тельник и перстень убитых в Тверском Отрочьем монастыре отца и сына Воротынских, подучил что говорить, да и подослал к князю Василию, чтобы и тебя извести, так как от Таньки знал он о любви твоей к княжне Евпраксии, и ее добыть, да и князю Василию чтобы от царя не поздоровилось.
— Это вот дело, там она будет в безопасности, — решил Григорий Семенович. — Надо повернуть назад, да берегом и пробраться,
где не ладно, а
то на объезд натолкнешься: что, да куда? — и не отвяжешься.
С тяжелым чувством вступил Яков Потапович под кров этого жилища своего благодетеля,
где он провел свое детство и юность,
где его несчастная сиротская доля освещалась
тем светлым чувством любви к
той, которая, быть может, теперь, несмотря на старания его несчастной матери, не очнулась от своего глубокого обморока и заснула
тем вечным, могильным сном, которым веет и от стен ее родового жилища.
По неисповедимой воле Божественного Промысла, в
том самом монастыре,
где было похоронено тело Малюты, нашел себе, за два года перед
тем, приют его побочный сын — Яков Потапов.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Он в
том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, //
Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).