Неточные совпадения
Белокаменная, каковою в то время она далеко не была,
так как большинство теремов боярских были деревянные, подлый
же народ —
так назывались тогда простые, бедные люди — ютился в лачугах и хижинах, переживала в это время, вместе со всею Русью, тяжелые годы.
Город был все
так же пустынен, и телегу с четырьмя гробами провожал лишь какой-то юродивый, которых в столице было много в те тяжелые времена, и народ любил и уважал их,
как «людей Божиих», боязливо прислушиваясь к их предсказаниям в надежде на лучшее будущее.
Князь Никита повторял свои слова, сказанные Иоанну, с
такою же торжественностью,
как бы говоря пред лицом самого царя.
— Ты опять за свое… Сказывал я тебе, тельник на нем надет был золотой с алмазами, не холопьему
же отродью надевать
такой будут. До конца прошлого года хранил я его у себя в образной, не раз и тебе его показывал, и только с месяц тому назад,
как Якову исполнилось восемнадцать лет, возвратил ему. Да и по лицу, по сложению, по разуму его видна порода, не меня кому-либо учить различать людей…
В одной из отдаленных горниц обширных хором князя Василия Прозоровского, сравнительно небольшой, но все
же просторной и светлой, с бревенчатыми дубовыми,
как и во всех остальных, стенами, за простым деревянным столом и на
таком же табурете сидел молодой человек лет восемнадцати. Два широких окна горницы выходили в обширный, запушенный снегом сад, сквозь оголенные, покрытые инеем деревья которого виднелась узкая лента замерзшей Москвы-реки, а за ней скученные постройки тогдашнего Замоскворечья.
— Говори
же,
какое дело есть, а
так мне бобы разводить с тобой не приходится, да и некогда.
— За
каким же это ты делом ни свет ни заря по саду шатаешься? От
какого такого дела я оторвала тебя?..
Кольчуга была опоясана широким пестрым поясом из шемаханского шелка, а за ним был заткнут длинный нож с золотой рукояткой и в
таких же ножнах, украшенных,
как и рукоятка, драгоценными самоцветными камнями, горевшими
как жар.
Через несколько дней
как набранные из служилых людей,
так и охотники опричники на дворе того
же дома переяславльского воеводы приняли присягу.
Князь Никита не ошибся. Его брат был
так потрясен, что первою мыслью, когда приготовления его слуг напомнили ему о назначенном у него на сегодня пиршестве, было отменить его, но мысль, что этим он может подвести под опалу брата, что князя Никиту может за это постигнуть
такая же участь,
как и этих, сегодняшних жертв, повинных не более, чем в подобном проступке, и даже вовсе безвинных, заставила его сомкнуть уста, открывшиеся было, чтобы изречь это приказание.
— Боярин он
такой же,
как и мы с тобой: без тебя все
как ни на есть объяснилося…
Несмотря на то, что для Якова Потаповича это открытие не было неожиданностью,
так как предупрежденный Тимофеем, что Маша подслушала уговор Татьяны с княжной идти сегодня вдвоем гадать над прорубью, он понял, что цыганка устраивает ей ловушку и что ловцом явится не кто другой,
как Малюта Скуратов, но все
же, при встрече лицом к лицу и этим до физической боли ненавистным ему человеком, он задрожал и изменился в лице.
«Она только обмерла с перепугу, касаточка! Не ожидала, что готовит ей любимица, цыганское отродье проклятое! Не подслушай Маша, дай ей Бог здоровья, быть бы ей, голубке чистой, в когтях у коршуна! — проносилось в его голове. — Но
как же теперь ее в дом незаметно доставить? — возникал в его уме вопрос. — Надо прежде в чувство привести, да не здесь; на ветру и
так с час места пролежала, еще совсем ознобится. Отнесу-ка я ее в сад, в беседку, авось очнется, родная».
Луч надежды угас
так же быстро,
как появился.
—
Как же это
так, девушка, мы впросак попали? Не сболтнула ли ты кому лишнего? — спросил Григорий Лукьянович.
Причину этого надо было искать не в отсутствии красивой внешности у обеих девушек,
так как даже и в то отдаленное от нас время люди были людьми и богатое приданое в глазах многих женихов, державшихся мудрых пословиц «Была бы коза да золотые рога» и «С лица не воду пить», могла украсить всякое физическое безобразие, — дочери
же Малюты были далеко не бесприданницы, — а главным образом в том внутреннем чувстве брезгливости, которое таили все окружающие любимца царя, Григория Лукьяновича, под наружным к нему уважением и подобострастием,
как к «человеку случайному».
Несмотря на уверение князя Никиты, что намек на возможность сватовства со стороны Малюты за княжну Евпраксию был ни более, ни менее
как шуткою в дружеской беседе, несмотря на то, что сам князь Василий был почти убежден, что
такая блажь не может серьезно запасть в голову «выскочки-опричника», что должен
же тот понимать то неизмеримое расстояние, которое существует между ним и дочерью князя Прозоровского, понимать, наконец, что он, князь Василий, скорее собственными руками задушит свою дочь, чем отдаст ее в жены «царского палача», — никем иным не представлялся князю Григорий Лукьянович, — несмотря, повторяем, на все это, он решился, хотя временно, удалиться из Москвы, подальше и от сластолюбца-царя и от его сподвижников, бесшабашных сорванцов, увезти свое ненаглядное детище.
— Да не быть
же ей
такой сизой да красной,
как ты, Анна Еремеевна! — вставила слово Маша.
— Скажу яснее: ты знаешь сам, что ты знатного рода,
такого же,
как и я…
— Не знал, князь, а
как увидал ее, стал догадываться; в полузабытьи лежа, видел я над собой наклоненную
такую же,
как она, красавицу, да подумал я тогда, что сон видел, чудный сон, и что наяву с
такой и не встретишься, ан вышло, увидать довелось живую, не виденье сонное; а я уж молил Бога, чтобы хоть оно повторилося…
Незнакомец исчез
так же быстро,
как и появился. Владимир вернулся домой.
Измышлением этих потех для великого государя занимался тот
же Малюта,
так как никто не мог соперничать с ним в его кровавой изобретательности.
Весь звериный притч,
как назывались служители царского зверинца, был одет в турские кафтаны, обшитые золотыми нашивками
так часто, что кармазинное сукно просвечивало узенькими полосками между галунов на руках и на груди; на спине
же приходились серебряные орлы с Георгием Победоносцем.
Несмотря на данное слово, вечером того
же дня вся оставшаяся в городе княжеская дворня знала в подробности
как случай с князем Василием на охоте,
так и предстоящее радостное в княжеском доме событие.
Свадьба будет пышная:
такая же пышная,
как была у ее матери, когда она выходила за ее отца и о которой с восторгом рассказывала Панкратьевна, вспоминая отчетливо каждую подробность этой церемонии, а может, будет сам царь, который и приблизит к себе ее молодого мужа за его ум, за доблести.
Воспитанная,
как многие девушки того времени, на священных книгах, следовательно, религиозно настроенная, княжна додумалась, что это чувство к ней со стороны названого брата и есть именно та евангельская любовь, которая выражается тем, что любящий должен душу свою положить за друга своего, что это чувство именно и есть
такое, которое даже не нуждается во взаимности, которое выше этого все
же плотского желания, а находит удовлетворение в самом себе, именно в этом твердом решении положить свою душу за друга.
Приезжай в Москву, —
так заканчивал хитрый царедворец свое послание, может быть, в чем и успеешь, я
же пока постараюсь подготовить почву и стороной разведать,
как может быть принято
такое ходатайство.
Малюта, говоря это, почти хрипел от бушевавшей в нем внутренней злобы. Видно было, что для него наступила
такая решительная минута, когда не было иного выбора,
как на самом деле идти на казнь, или
же добиться своей цели и заставить царя сделать по-своему.
В тот
же момент раздался душу раздирающий крик. Княжна Евпраксия,
как разъяренная львица, бросилась между князем Владимиром и Григорием Лукьяновичем и с силой хотела оттолкнуть последнего. Все это произошло
так быстро, что никто не успел удержать ее.
Если
же князь Василий не согласится следовать за вами, что весьма вероятно,
так как ему честь его рода дороже жизни, то бегите вдвоем…
— Значит,
так надобно; а слушаться надо не человека, а речей его. Возьми вот эту скляночку, да
как завтра на лобное место придешь, перед тем,
как петлю будешь на себя накидывать, выпей, а петлю до зари погоди накидывать и чурбана из-под ног не вышибай. Послушаешься — послезавтра увидимся, тогда и узнаешь, кто я. Теперь
же скажу еще, что рановато умирать тебе: твоя услуга еще понадобится княжне Евпраксии.
Проговорив залпом последние слова, незнакомец кубарем скатился вниз к реке и исчез
так же быстро,
как и появился.
На дворе,
так же как и в саду, царила положительно мертвая тишина: не было видно ни одной живой души.
— Пусть сам он, сказал великий государь, — продолжал Малюта, — накажет низкого лгуна, отрекшись от него,
как от брата, доказавши тем мне свою верность…
Как древле Господь, Царь небесный, повелел Аврааму заколоть сына своего Исаака,
так ныне и я, царь земной, повелю ему заколоть брата его, и этим,
так же как Господь Авраама, испытаю его послушание воли моей…
Как думаешь, Лукьяныч, спросил меня государь, не обманусь ли я в нем? Заступился я тут за тебя и уверил царя-батюшка, что не выйдешь ты из воли его.
Что сталось с наперсником Малюты бродягою Петром Волынским — неизвестно. Пошло ли ему впрок золото, данное Григорием Лукьяновичем за его страшную миссию, или
же измученный угрызениями совести, все-таки нет-нет да просыпавшейся,
как, вероятно, помнит читатель, в этом молодом, но глубоко испорченном, загадочном человеке, он еще при жизни получил за свои преступления должное возмездие — неизвестно. Летописцы, заклеймив его презрением, не следили за его судьбой.