Неточные совпадения
Прежде чем нам придется, по необходимости, перенестись почти
на пять лет назад для объяснения
всего таинственного и недосказанного в предыдущих главах, мы считаем не лишним, скажем более, неизбежным, познакомить читателей, хотя вкратце, с первою, славною половиною царствования грозного царя, дабы по возможности выяснить характер этого загадочного до сей поры исторического деятеля, который явится и
одним из главных действующих лиц нашего повествования, а также причины и обстоятельства, сложившиеся для образования этого характера.
Такая безумная система воспитания прежде
всего обрушилась
на головы ее виновников.
На них, потерявших впоследствии
один за другим свои гордые, непоклонные головы, всецело оправдалась русская пословица: «Сама себя раба бьет, что не чисто жнет».
В
одной из отдаленных горниц обширных хором князя Василия Прозоровского, сравнительно небольшой, но
все же просторной и светлой, с бревенчатыми дубовыми, как и во
всех остальных, стенами, за простым деревянным столом и
на таком же табурете сидел молодой человек лет восемнадцати. Два широких окна горницы выходили в обширный, запушенный снегом сад, сквозь оголенные, покрытые инеем деревья которого виднелась узкая лента замерзшей Москвы-реки, а за ней скученные постройки тогдашнего Замоскворечья.
Вдруг по лесу, что позади их остался, раздается свист неистовый. Обернулся Яков Потапович — и в тот же миг и обитель, и княжна —
все исчезло; остался он
один среди светлой поляны, а
на ней кругом, насколько видит глаз, ничего, кроме травы зеленой да цветов лазоревых.
Он
один во
всем доме чутким сердцем влюбленного почуял перемену в состоянии ее духа, он
один проницательным взглядом безгранично любящего подметил выражение тревожного ожидания
на лице молодой девушки и
один понял, что это значит.
— Не за что, княжна, благодарить меня. Как бы иначе мог поступить я? Али не ведаешь ты, что
вся жизнь моя в тебе
одной, что охотно за тебя положу я
на плаху свою голову, что люблю я тебя
всем сердцем моим, к тебе
одной стремятся
все мои помыслы…
Григорий Лукьянович взглянул
на нее. Они были
одни — она
вся была в его власти, его — ее спасителя.
Государев дворец, или «монастырь», как называют его современники, был громадным зданием необычайно причудливой архитектуры; ни
одно окно, ни
одна колонна не походили друг
на друга ни формой, ни узором, ни окраскою. Бесчисленное множество теремов и башенок с разнокалиберными главами увенчивали здание, пестрившее в глазах
всеми цветами радуги.
Мелькает перед царем картина изгнания архипастыря из храма Успения во время богослужения, переданная ему исполнившим, по его повелению, это позорное дело Алексеем Басмановым: толпы народа, со слезами бегущие за своим духовным отцом, сидящим в бедной рясе
на дровнях, с светлым лицом благословляющим его и находящим сказать в утешение лишь
одно слово: «молитесь»… И
все это несется в разгоряченном воображении царя.
— Да, — говорила она сама себе, — Маша права: он очень, очень красив… Таких я еще никогда не видывала… Как он мне мил… Кажется, так бы
все и смотрела
на него,
все и любовалась бы им
одним, только бы слушала его…
Часто
на арену выпускались
одна за другой до десяти жертв, и
все они по большей части оставались
на ней бездыханными, с переломанными костями и развороченными черепами.
Они сели
на один из стоявших в сарае ящиков. Обвив его шею руками и прижавшись к нему
всем телом, она нежно склонила свою голову
на его плечо, обдавая его своим горячим, полным страсти дыханием.
— Не замай, красавица,
на твой пай молодцов хватит, да и с этого красота-то не слиняет
вся, я его самую малость пощупаю… — захохотал Малюта,
одною рукою с силой отстраняя княжну, а другою направляя к выходу Воротынского.
У Якова Потаповича
на самом деле явилась безумная мысль — пожертвовать собой для спасения князя Владимира Воротынского, и когда после ухода посланного Бомелия он остался
один, эта мысль овладела
всем его существом.
Яков Потапович со страхом глядел
на нее и как-то
всем существом своим чувствовал, что она говорит
одну правду: что ни князь, ни он не в силах будут изменить созревшего в ее уме решения.
Взыскался раз он при мне пузырьков, искал, искал,
все у себя перерыл — не нашел, да другие и приготовил, а я
один тебе третьего дня отдал, чтобы ты выпил перед тем, как петлю
на себя накинешь и обмер
на время, а другим тебя сегодня в чувство привел, словом, проделал то же самое, что нынешнею ночью Бомелий сделал над тем приспешником Малюты, что назвал себя князем Воротынским и сделался женихом Евпраксии.
— Об этом не тревожься, я через знакомых мне княжеских людишек предупредил Панкратьевну, чтобы глядела зорко в этот вечер за княжною. Небось, старая из глаз не выпустит. Разве до самого князя Василия доберется рыжий пес Малюта, ну, да этого в
один день не сделается… Ты здесь отдохни, подкрепись, есть тут кое-что из съестного, — указал Григорий Семенов рукою
на разрытую солому, откуда он доставал кувшин с вином, — а я мигом сбегаю и
все разузнаю.
Девушки, видевшие из окон происшедшую свалку, но хорошенько не разобравшие в чем дело, кинулись к ней
на помощь вместе с продолжавшей причитать Панкратьевной. Их визг и крики смертельного испуга огласили княжеские хоромы. В этот же момент
на пороге светлицы появился князь Владимир Воротынский, схватил бесчувственную княжну и бросился, держа ее
на руках, как ребенка, вниз по лестнице.
Все это было делом
одной минуты.
Глаза Малюты злобно сверкнули. Он подскочил к княжне, схватил ее в свои объятия и стал покрывать страстными поцелуями. Напрасно она делала усилия, чтобы освободиться, он
все крепче и крепче сжимал ее. Вдруг в голове ее мелькнула счастливая мысль, и она, высвободив
одну руку, с быстротою молнии выхватила из ножен висевший
на его поясе кинжал.
— Слушай, — задыхаясь от волнения, крикнула княжна, — еще
один шаг ко мне — и я лучше убью себя, чем позволю надругаться над собою… Иди, убивай отца, ему смерть легче бесчестия его дочери, но меня не тронь… в крайности я решусь
на все…
Не только жители Замоскворечья, но почти
вся Москва перебывала
на пожаре Бомелиева жилища, окончившемся лишь позднею ночью, когда от большой просторной избы осталась
одна груда дымящихся головней и торчащая посредине обуглившаяся печка с длинною трубою.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, //
На стульях улеглись в столовой, // А
на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время
на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал
на них
одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И
на крыльцо.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству
одному; // И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
