Неточные совпадения
28 июля 1456 года настоящую икону,
с торжественным крестным ходом сам великий князь
с детьми, митрополит всея Руси святой Ионой,
с духовенством и народом проводил до бывшего тогда в предместье Москвы Савина монастыря, и
с того же
времени установлен в воспоминание об
этих проводах крестный ход 28 июля, который совершается в Москве и ныне.
Что значило в описываемое нами
время держать ответ, тоже было хорошо известно Ананьичу, увы, по горькому опыту. Допросы
с пристрастием, дыбы, морские кошки, все
эти страшные орудия пытки восставали в уме старика и холодный пот струился по его лбу.
Миленькая Дашутка росла не по дням, а по часам, усердно и
с необычайною силою теребила отца за парик, но при
этом стало заметно, что в ребенке проявляется совершенно не детская настойчивость и злость.
Это упорство,
эти капризы сперва принимались родителями, как
это бывает всегда, добродушно, и только
с течением
времени нежные отец и мать убеждаются в своей ошибке, но исправить
эти недостатки бывает, зачастую, поздно.
Стоял конец июля. Ягодный сезон был в самом разгаре.
Это особенно было заметно в Москве, красовавшейся в то
время своими рощами и садами. Прямо перед «очами векового Кремля» лежали «Садовники», многие столетия смотрел на них Кремль, любуясь их зеленью; оттуда, по ветру к нему навевался сладкий запах цветов и трав; там целые слободы заселены были садоводами; к Кремлю же примыкала цветущая поляна (нынешная Полянка),
с прудами, рыбными сажалками и
с заливными озерами.
Ираида Яковлевна, со
времени смерти мужа, совсем не разговаривала
с дочерью, подчас лишь взглядывала на нее
с необычайною злобой и
с каким-то, почти физическим, отвращением.
Эти взгляды очень беспокоили Кудиныча, который один не переставал навещать семейство покойного Иванова. Он чуял сердцем, что они разразятся чем-нибудь недобрым.
Современники в то и последующее описываемое нами
время смотрели на зарождающийся «светский театр» как на дело дьявольское и богопротивное, и глядели, приговаривая: «
с нами крестная сила». Публичные представления на Красной площади в конце 1704 года на
время прекратились: Яган Кунтш,
этот предтеча современных антрепренеров, бежал из Москвы, не заплатив жалованья никому из своих служащих.
С необычайным волнением ожидал он писем, приходивших не более раза в два месяца и, казалось, его жизнь состояла в
этом ожидании, а
время исчислял он по срокам их получения.
Но
время залечивает всякие раны. Залечило оно и сердечную рану Салтыкова, он снова вошел в колею московской жизни, и даже, как
это ни странно, почувствовал, что
с его сердца спала какая-то тяжесть, и ему легче стало дышать и жить.
С течением
времени этот взрыв страстей в Глебе Алексеевиче мог бы улечься: он рисковал в худшем случае остаться старым холостяком, в лучшем — примириться на избранной подруге жизни, подходившей и к тому, и к другому его идеалу, то есть на средней женщине, красивой,
с неизвестным темпераментом, какие встречаются во множестве и теперь, какие встречались и тогда. Он, быть мажет, нашел бы то будничное удовлетворение жизнью, которая на языке близоруких людей называется счастьем. Но судьба решила иначе.
Забывшись на какой-нибудь час
времени, он в шестом часу был уже на ногах и, вскочив
с постели, надел туфли и халат. На дворе было еще совершенно темно. Он сам зажег, стоявшие на столе, восковые свечи и стал ходить по своей спальне.
Это была большая комната в три окна, выходившие в обширный сад, в котором среди густых деревьев, покрытых инеем, чуть брезжил поздний рассвет зимнего дня.
На
этом диване перегорело в нем его горе, он встал
с него несколько успокоенный, силою воли старался развлечься, и
время сделало свое дело.
В 1619 году к Арбатским воротам подступил и гетман Сагай-дачный, но был отбит
с уроном. В память
этой победы сооружен был придел в церкви Николы Явленного, во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Основания
этой церкви, как полагает Ив. Снегирев, относится к XVI столетию, когда еще
эта часть Москвы была мало заселена и называлась «Полем». В описываемое нами
время, церковь
эта была окружена каменной оградой
с башенками и видом своим походила на монастырь.
Со стороны Арбатской площади, кстати сказать, отличавшейся в то
время, весной и осенью, невылазной грязью, усадьба отделялась массивной деревянной решеткой,
с решетчатыми же воротами, и через
эту решетку виднелся обширный двор, в глубине которого стоял громадный барский, одноэтажный дом, окрашенный в темносерую краску, и по фасаду имевший четырнадцать окон,
с темнозелеными ставнями.
На
этих приемах она появлялась в роскошных и богатых шелковых робронах,
с модным того
времени чепцом на голове, украшенном перьями.
Он начал обдумывать, как бы ему осторожнее завести
с Дарьей Николаевной
этот разговор и ничего не надумал. Мысли его путались, а сани, между тем, уже остановились у подъезда дома Ивановой. Он так задумался, что кучер несколько
времени обождав и видя, что барин не выходит из саней, обернулся и счел долгом сказать...
Салтыков даже обрадовался
этому докладу лакея, так как знал, что Дарья Николаевна, занявшись хозяйством, и особенно при посещении амбара, употребляет на
это довольно продолжительное
время. Он решил им воспользоваться для того, чтобы окончательно обдумать предстоящий
с ней разговор. Уже как совершенно свой человек, твердыми, уверенными шагами он прошел в столовую и стал ходить взад и вперед, занятый одной мыслью: как сказать,
с чего начать?
— Все перечитано, что было… По нескольку раз перечитано… Силы-то Господь мне дал на десятерых, ну, наружу они и просятся… Как тут быть… Иногда, бывало, хоть бы голову разбить и то впору… Такая скука заедала… Только вот и вздохнула за
это время, как познакомилась
с Глебушкой, душу
с ним отводишь… Хороший он такой, добрый, ласковый…
— О чем
это, что
с вами, милая? — заговорила испуганная генеральша и чуть не выронила своей табакерки, из которой все
время разговора усиленно нюхала табак, что было признаком переживаемого ею волнения.
Разговор
этот происходил между супругами Салтыковыми через два года, после описанных нами в первой главе событий. Два года —
время небольшое, а между тем, перемена, происшедшая в Глебе Алексеевиче, показывала, что очень долги и тяжелы показались ему
эти годы. Из вполне здорового, статного мужчины, он сделался бледным, изможденным скелетом,
с поседевшими волосами,
с морщинистым лицом и
с каким-то помутившимся взглядом когда-то веселых глаз. Вся его фигура имела вид забитости, загона.
Первые месяцы после свадьбы Салтыков
с благодарностью смотрел на тетушку и жену и радостно улыбался.
С течением
времени эта улыбка становилась все деланнее и деланнее. Страшное подозрение закралось в его душу, стало расти и, наконец, к ужасу его, выросло в полное убеждение.
Чтобы объяснить
это читателям, нам придется вернуться
с ними несколько назад, ко
времени первых приступов нездоровья генеральши Глафиры Петровны Салтыковой, случившихся как раз после того, как старушка пообедала у любимых ею племянника и племянницы. Глафира Петровна серьезно прихворнула, и хотя оправилась, но
с этого дня стала заметно ослабевать, и были дни, когда она сплошь проводила в постели.
— И
с чего
это мне за последнее
время так худо, Дашенька, ума не приложу… Жжет все нутро огнем, так и палит… Жажда такая, что не приведи Господи, утолить не могу… А кажись ничего не ем такого вредного, вот и у тебя все легкое…
— Что моя воля по всем,
это я
с измальства знаю, да и тебе
это ведомо. Я напредки говорю только. Ты тоже не очень ублажай его да ходи за ним. Нужен он нам до поры до
времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться, так ты
этого не дождешься.
Старушка говорила вес
это слабым, прерывающимся голосом и, наконец, утомившись, замолкла. Молчала и Дарья Николаевна. Густые тени то набегали на ее лицо, то сбегали
с него. Она сидела за светом, а потому Глафира Петровна не могла заметить
этого, да к тому же, за последнее
время она стала плохо видеть.
Она, действительно,
время от
времени делала правой рукой движение. Молодая Салтыкова
с блеснувшим на мгновение гневом в глазах посмотрела на
эту руку, от которой через какой-нибудь час, зависело лишение ее громадного состояния. Глафира Петровна продолжала слабым голосом...
Мы знаем также, как Глеб Алексеевич принял
это известие. По уходе жены он сидел некоторое
время в каком-то положительном столбняке,
с откинутою на спинку дивана головою, и лишь через несколько
времени очнулся, выпрямился сидя, и помутившимся взглядом окинул комнату. Он искал, видимо, жену, ухода которой не заметил, и не найдя ее, облегченно вздохнул. Ее отсутствие было для него отрадным.
— Когда она обратилась ко мне, — продолжала «особа» прерванную речь, — я сказал ей: «Прежде чем волноваться и всячески бранить невесту племянника, необходимо самой посмотреть на нее». Генеральша послушалась и вернулась очарованная молодой девушкой…
С этого дня началось особенное благоволение к молодой Ивановой, ставшей вскоре Салтыковой… Ведь
это время так не далеко, вы должны помнить
это.
Мальчик стал жить и расти у Петра Ананьева, который, несмотря на то, что при встречах
с соседями первое
время рассказывал, что у него живет заблудившийся мальчонок, не вызвал
этим поисков со стороны матери, быть может даже весьма обрадовавшейся избавлению от лишней обузы.
Петька принял
это к сведению, и когда через несколько
времени Филимонов, видимо, неудовлетворенный вполне беседой Петьки
с медведем, приказал его высечь, то Петька, после первых же ударов, крикнул два слова, которые тотчас же заставили исполнителей барской воли прекратить наказание. Слова
эти были роковые для того
времени...
Само собою разумеется, что началось следствие, которое привело Докукина к казни. Во все
время суда Докукин оставался при своем убеждении и
с ним же умер на плахе. Было немало и других примеров в
этом же роде, которые потонули в общем море тогдашней уголовщины.
— На четвертый день пошел я в Новодевичий монастырь и там предстал перед иконою Владычицы Царицы Небесной клятву дал: больше греховным сим делом не заниматься… Кстати, к
этому времени у меня снадобий таких не было, я и прикончил… Денег у меня сотни четыре собралось от
этого богопротивного дела, пошел поклонился матушке-игуменье Новодевичьего монастыря… Соблаговолила на вклад принять… На душе-то точно полегчало…
С тех пор народ пользую по разумению, а вреда чтобы — никому…
Эта неожиданная просьба положительно ошеломила старика. Он быстро спустил ноги
с лавки и сидел на ней некоторое
время молча, устремив помутившийся взгляд на Кузьму. Видимо, первую минуту он даже не мог говорить. Кузьма Терентьев, уже решившийся не отступать, нахально и дерзко смотрел на Петра Ананьева.
— Да-а… — протянула Фимка, но та же гнетущая мысль о том, что не к добру
эта доброта Салтыковой, не оставляла ее во все остальное
время свиданья
с глазу на глаз
с Кузьмой.
С этими словами Дарья Николаевна села в экипаж и лошади тронулись. Кузьма остался стоять на дворе
с открытой головой, так как шапку держал в руке. Постояв несколько
времени, он побрел через двор в сад, куда прибежала вскоре и Фимка, видевшая из окна всю сцену переговоров Кузьмы
с Дарьей Николаевной.
В
это самое
время послышался шум подъехавшего к крыльцу экипажа.
Эта вернулась Салтыкова. Она была в хорошем расположении духа: дело
с покойницей, видимо, было улажено.
В
это время дроги
с гробом тронулись в путь, тронулся и экипаж Дарьи Николаевны. Она ласково кивнула головой Кузьме. Тот отошел и смешался
с толпою.
Время шло. Для иных оно летело
с быстротой человеческой мысли, для других тянулось шагами черепахи. Последние тяжелые, еле движущиеся шаги
времени испытывали на себе все дворовые и отчасти крестьяне Дарьи Николаевны Салтыковой. Но как ни медленно двигался для них год за годом, убегающее в вечность
время не потеряло и для
этих несчастных своего всеисцеляющего свойства. Прошедшее, полное крови и мук, забывалось перед восстававшим страшилищем такого же будущего.
«Власть имущая в Москве особа» оказалась права. Привычка детства между Машей и Костей, действительно,
с течением
времени превратилась в серьезное, прочное чувство.
Этому способствовала в данном случае исключительная обстановка их жизни.
Вечная буря царствовала в доме Салтыковых. Все дрожало, все трепетало под гнетом тяжелой руки «властной помещицы». Подобно птичкам во
время бури и грозы, забирающимся в самую густую листву дерев и, чутко насторожась, внемлящим разбушевавшейся природе, Костя и Маша по целым часам сидели в укромных уголках своей комнаты, разделенной ширмами, и
с нежных дней раннего детства привыкли находить в
этой близости спасительное средство к уменьшению порой обуявшего их панического страха.
Зная понаслышке, из разговоров
с товарищами, о чувстве любви между мужчиной и женщиной, Костя понял, что он любит Машу, к тому
времени уже ставшей Марьей Осиповной, именно
этой любовью.
Дарья Николаевна тоже в
этот день заспалась дольше обыкновенного. Даша на цыпочках уже несколько раз входила в ее спальню, но не решилась будить барыню, спавшую сладким сном. Салтыкова проснулась почти одновременно
с уходом из дому Кости и еще несколько
времени лежала, нежась в постели. Она переживала прелесть вчерашнего вечера.
В
этих думах он, однако, не хотел, повторяем,
с упрямством, никому сознаться, а потому разговоры о Салтыковой за последнее
время стали вызывать в нем еще большее раздражение.
«Особа» привыкла к мальчику и полюбила его, но чьим он действительно был кумиром, то
это Тамары Абрамовны, которой Костя платил искренней сыновней привязанностью, и ей часто
с детской откровенностью повествовал о том, что происходило у них в доме. Та, впрочем, за последнее
время только махала рукой и произносила...
К тому же, за последнее
время до «особы» стали действительно со всех сторон доходить странные слухи о происходящем в доме его «протеже», и слухи
эти были так настойчивы и упорны, что
с ними он находил нужным считаться, если не по должности высшего административного чиновника, по просто как человек, так много лет защищавший
эту женщину от нареканий и силою своего служебного авторитета заставлявший умолкать, быть может, как теперь оказывается, справедливые обвинения.
— Я давно
это вижу, давно, но молчу до поры, до
времени; тут есть одно соображение, соображение…
с важностью заметила «особа».
Мысль об исчезнувшем предмете ее страстного каприза помешала ей даже обратить, как
это несомненно сделала бы она в другое
время, серьезное внимание на странное приказание, отданное швейцару «особой» и ее «домоправительницей» не принимать ее, Салтыкову. Если бы она была способна рассуждать, то, быть может, сблизила бы
эти факты и догадалась бы, что исчезновение Кости находится в связи
с таким распоряжением «власть имущей в Москве особы». Но рассуждать Дарья Николаевна не была способна.
С трепетно бьющимся сердцем, грустный, расстроенный выехал из Москвы Константин Николаевич. Не то, чтобы он боялся далекого, по тогдашнему
времени, путешествия, новых людей и великой княгини, перед которой он должен будет откровенно изложить все то, что уже говорил «особе». Все
это стушевывалось перед одним гнетущим его сердце вопросом: «что стало
с Машей?»
В заключение коронационных пиров и торжеств, дан был против Кремля, на берегу Москвы-реки, блистательный, по тогдашнему
времени, фейерверк, в котором первое место занимала аллегория, изображавшая Россию
с ее победами и ее славой. Для народа
это было совершенно невиданное зрелище, как и устроенный на улицах Москвы в дни коронации уличный маскарад
с грандиозным шествием, к подробному описанию которого мы еще вернемся.