Неточные совпадения
Некоторые молодые послушницы, в числе которых была и знакомая нам Серафима, старались сойтись со своей новой подругой, но заметили, что матушка-игуменья косо смотрит на
такое сближение, да и
сама Мария была не из разговорчивых.
Не прошло и полугода, как домик Ивановых среди своих
таких же деревянных одноэтажных собратьев, казалось, не выделялся ничем, кроме своего приветливого вида, которым обязан
самой постройкой, но который уничтожался суеверным страхом, перед его прежним владельцем.
Годы летели незаметно. Даше Ивановой пошел уже тринадцатый год. Она была в доме полновластной хозяйкой, и не только прислуга, но
сам отец и мать боялись своей дочери. На Ираиду Яковлевну она прямо-таки наводила панический ужас, а храбрый преображенец-сержант, хотя и старался не поддаваться перед девчонкой позорному чувству страха, но при столкновениях с дочерью, всегда оканчивающихся не в его пользу, часто праздновал труса, хотя не сознавался в этом даже
самому себе.
— Вестимо
так, только не даром присловье молвится: «на Бога надейся, а
сам не плошай». Я вот всю жизнь на ходу, а силы-то достаточно, медведя и того не побоюсь, померяюсь…
Так под именем «Проклятой» она и стала слыть на Сивцевом Вражке. Сирота сделалась центром внимания соседей, следивших за каждым ее шагом и толковавших вкривь и вкось даже
самые обыденные ее поступки.
— Я и
сама думала, что
так в голову не весть что втемяшилось, может оттузили меня вчера порядком,
так от этого.
«Эта если полюбит,
так полюбит, если обнимет,
так обнимет, если обожжет поцелуем,
так на
самом деле почувствуешь себя в огне…» — мысленно говорил он
сам себе.
— Я и
сама смекаю, что не считается… А зовут
так, что с ними поделаешь… Да ну их… Теперь про вас сплетни сплетать начнут?
Удары сильной руки
так и сыпались на щеки девушки, из носа которой уже обильно текла кровь, а
само лицо сделалось синебагровым.
Крыша была выкрашена в тёмнокрасный цвет, С левой стороны выпячивалось огромное деревянное парадное крыльцо, тоже окрашенное в серую краску, и, кроме того, по стенам его, как снаружи,
так и изнутри, были нарисованы, видимо, рукой доморощенного живописца, зеленые деревья, причем и стволы, и листья были одинакового цвета, не говоря уже о том, что в природе
такой растительности, по
самой форме листвы, встретить было невозможно.
— Нельзя
так уверенно говорить о личности, которую
сами не знаете.
— Лучше скажите: нет копоти без нагару и
таким нагаром всегда, наверно, является злая, подлая сплетня, способная загрязнить
самое чистое,
самое прекрасное существо, — горячо возразил Глеб Алексеевич.
— Уж это
само собою разумеется, я не возьму на свою душу
такого греха…
Он остался один. От природы робкий и нерешительный, он растерялся и смотрел вслед удалявшейся тетки глазами, полными слез. Он знал, что теперь разрыв между ним и ей окончательный; как знал также, что Глафира Петровна не постесняется на
самом деле принять всевозможные меры, чтобы расстроить его женитьбу. Она имела влияние и вес не только в Москве, но и в Петербурге, и мало ли препятствий можно создать, имея
такие, как она, связи, и
такое настойчивое, твердое желание. Надо будет с ней бороться. Но как?
Но надумать и здесь он так-таки ничего и не смог, да ему и не пришлось первому начинать разговор. Начала его
сама Дарья Николаевна.
Дарья Николаевна хорошо понимала, что в глазах этих родственников и особенно генеральши она не представляла завидной партии для Глеба Алексеевича Салтыкова, предвидела, что ей придется вести против них борьбу, и для обеспечения себе победы, тем более, по ее мнению легкой,
так как на стороне ее была главная сила, в лице
самого Салтыкова, все же, хотя и поверхностно, но ознакомилась с неприятелем.
— Это уж его дело… А если я сказал, что не велика беда,
так я это и доказать могу…
Сами, чай, знаете, что сплетницами Москва кишмя кишит… Из мухи слона они делают, и если о Дарье Ивановой только и разговору есть, что на кулачках она дерется да по комедиям шатается, значит, уже более не за что сплетни зацепиться, а то бы ведь ее при первом появившемся около нее мужчине десятками любовников бы наградили и уж
так бы разнесли, что любо дорого… Подумали ли вы об этом, ваше превосходительство?
Никто, впрочем, не возбудил вопроса, видела ли она
сама девушку, против которой
так восставала.
Глафира Петровна на
самом деле окончательно размякла и смотрела на Дарью Николаевну добрыми, ласковыми глазами. Произведенное благоприятное впечатление, как окружающей обстановкой,
так и
самой хозяйкой, было
так неожиданно, что Глафира Петровна не в состоянии была рассуждать и что-либо противопоставить наплыву чувств, с какою-то особою силою повлекших ее к сидевшей против нее девушки.
— Зачем
такие мысли, душечка… Перестаньте… Глазки
такие прекрасные портить… Плакать… Я вам уже сознаюсь, я
сама, ох, как была против этого брака… Знать ничего не хотела, рвала и метала… Да спасибо умному человеку, надоумил меня, глупую старуху. Посмотрите-де, прежде
сами ее, а потом уж и примите то или другое решение… Вот я и посмотрела… Возьмите Глебушку, сделайте только его счастливым!.. Он в вас души не чает… Я видела… Я благословляю…
На другой день, в назначенный час, двор дома Глафиры Петровны стал наполняться всевозможных родов экипажами, из которых выходили важною поступью сановные особы и выпархивали с легкостью иногда лет, иногда желания молодиться, особы прекрасного пола. Московский свет выслал в гостиные генеральши Салтыковой своих немногочисленных, но, если можно
так выразиться,
самых кровных представителей.
— Ах, это ужас… Она была очень крупным ребенком… И отец, и мать
сами расславили ее по околотку каким-то «исчадием ада». Они, вероятно, просто боялись ее… А она, повторяю,
такая милая, обходительная. Я, просто, даже не ожидала встретить
такую, после всех толков, которые ходят про нее.
Обед прошел весело и оживленно.
Сама тетушка объявила своего племянника Глеба Алексеевича и Дарью Николаевну Иванову женихом и невестой. Общее одобрение было на это красноречивым ответом. Глеб Алексеевич Салтыков был положительно на седьмом небе. Все собравшиеся у Глафиры Петровны родственики подходили к нему и с непритворной искренностью поздравляли его с
таким прелестным выбором. Глеб Алексеевич улыбался, жал руки и был положительно на верху блаженства.
Особенно негодовали на Глеба Алексеевича, а попутно и на Глафиру Петровну, матери невест, тщетно старавшихся поймать в свои хитро расставленные сети
такого завидного жениха, и
сами невесты, потратившие все возможные средства для увлечения «истукана», как называли они и ранее, а с особенной злобой теперь, Салтыкова.
Это было выражение
такой непримиримой злобы и адской ненависти, что заметь его генеральша, она сильно бы призадумалась о будущем, которое ожидало не только ее милого Глебушку, но и ее
самое, когда эта девушка сделается его женой, а ее родственницей.
— Я
сама сирота, к сироте-то у меня
так сердце и рвется; вы, тетушка, заменили им мать и отца, а мне никто не заменил, да и при жизни отца с матерью я была все равно что сирота… Царство им небесное, место покойное… Не тем будут помянуты, отказались от дочки свой заживо…
— Доня, что ты, за что?.. — пробовал он первое время останавливать жену, но встречал
такой отпор, что от греха уходил к себе в спальню, дабы не попасться
самому под сердитую руку своей разгневанной супруги.
Это выражение не приминули тотчас донести до сведения московского общества, которое убедилось в его правдоподобности,
так как Глеб Алексеевич и Дарья Николаевна, сделав обычные послесвадебные визиты, никого не принимали к себе, и
сами не бывали.
— Матерью родною буду, дорогая тетушка; но зачем
такие грустные мысли,
сами еще выростите, на ноги поставите.
—
Так через неделю, а может раньше надумаю, напишу завещание, соберу всех, чтобы Глебушка с тобой приехал. Он ведь по закону наследник-то мой единственный, ну, да он знает, что я хочу сирот облагодетельствовать,
сам даже мне эту мысль подал, мне-де не надо, своего хватит, детям и внукам не прожить.
— Ой ли, не хитришь ли, девка; смотри, коли я тебя к нему допустила занимать его,
так каждоминутно могу и за косу вытащить, да на конюшню, зарок-то не бить тебя и нарушить можно, да и
сама бить не стану, прикажу, слово-то свое, пожалуй, и сдержу.
— Что моя воля по всем, это я с измальства знаю, да и тебе это ведомо. Я напредки говорю только. Ты тоже не очень ублажай его да ходи за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу
самый раз. Я к тому говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и
самой барыней сделаться,
так ты этого не дождешься.
Молитва не помогала, да он и не умел молиться или, как
сам ошибочно думал, не смел,
так как, повторяем, считал все переносимые им нравственные муки и свое все более и более глубокое падение заслуженным возмездием за клятвопреступление.
В то, описываемое нами время, когда крепостное право было в
самом зените своего развития в смысле самовластия владельца и отсутствия всяких понятий о личности живого имущества, каковыми были дворовые и крестьяне обоего пола, арена для
таких сластолюбцев была безгранична.
Последние мысли молодая Салтыкова высказывала, видимо, только вслух, обращаясь не к Афимье, но к
самой себе.
Так поняла это и Фимка, а потому не сказала ничего даже тогда, когда Дарья Николаевна замолчала. Последняя встала с дивана, на котором сидела при докладе Афимьи — доклад происходил в будуаре — и несколько раз прошлась по комнате. Остановившись затем перед своей верной наперсницей, она резко сказала...
— Когда она обратилась ко мне, — продолжала «особа» прерванную речь, — я сказал ей: «Прежде чем волноваться и всячески бранить невесту племянника, необходимо
самой посмотреть на нее». Генеральша послушалась и вернулась очарованная молодой девушкой… С этого дня началось особенное благоволение к молодой Ивановой, ставшей вскоре Салтыковой… Ведь это время
так не далеко, вы должны помнить это.
Кроме этой человеколюбивой, если можно
так выразиться, стороны его деятельности, в окружности передавали, что он изготовляет приворотные и отворотные зелья, яды, медленные, но верные по своему страшному действию, дает ладанки от сглазу, да и
сам может напустить порчу и доканать непонравившегося или неугодившего ему человека, словом, молва приписывала ему все свойства форменного колдуна.
— Пол да серед
сами съели, печь да палата в наем отдаем, а идущим по мосту милости подаем (то есть мошенничаем), и ты будешь, брат, нашего сукна епанча (то есть
такой же вор). Поживи здесь, в нашем доме, в котором всего довольно: наготы и бедноты изнавешаны месты, а голоду и холоду — анбары стоят. Пыль да копоть, притом нечего и лопать.
Сама Западная Европа представляла в этом отношении нечто еще более жестокое,
так что наша Преображенская тайная канцелярия, во главе с знаменитым князем Федором Юрьевичем Ромодановским, могла еще показаться сравнительно с казематами и подпольями инквизиторов чем-то очень человечным и снисходительным. Там, в Западной Европе, пытки инквизиторов были доведены до
таких тонкостей, до каких наши Трубецкие, Ушаковы, Писаревы никогда не додумывались, да и не старались додумываться.
Небезинтересно объяснять и
самое происхождение пресловутого уголовного окрика: «слово и дело!» До Петра и частью при Петре, все уголовные дела «вершались» сначала в стрелецком приказе, а затем на
так называемом «Потешном дворе» в Кремле.
С одной стороны могут спросить, кто он
такой, и не удовольствоваться ответом, что он, Петр — знахарь; могут узнать, что он беглый и возвратить по принадлежности Филомонову, а помещика своего Петр Ананьеев боялся хуже черта, не без участия которого, как он
сам искренно полагал, варил старик Краузе, да варит и он, свои снодобья.
Было это поздней осенью. Вскоре повалил снег и закрыл все-таки несколько заметное взрытое место, а на другое лето пустырь покрылся густой травой, и Петр Ананьев
сам бы не отыскал могилу старика Краузе. Петр Ананьев стал хозяином, и изредка редким пациентам справлявшимся о старике, говорил: «все болеет». Наконец, о Краузе перестали справляться. Все привыкли встречать в избушке Петра-знахаря, которого еще называли и аптекарем, а вопрос о праве его на избушку на пустыре и о прежнем хозяине не подымался.
— Ведь тоже Кузьма-то твой в этом деле мало, чай, смыслит, старик ему подсунет что-нибудь негодящее,
так лучше уж
самого «аптекаря» ты ублаготвори… Эти чародеи, народ на деньги падкий, — говорила Салтыкова.
Знаю я давно твои шашни с Кузькой, работником «аптекаря», вот ты через него или прямо от
самого старика мне снадобья этого и достань, а не достанешь, говорит,
так я тебе покажу себя…
Страх потерять этот призрак любви,
так как
самой любви
такие женщины не Питают, доводит мужчин до самозабвения, до слепоты относительно предмета его страсти, держащего его в постоянной неизвестности относительно завтрашнего дня.
— Небось, не растаю, не сахарная. Ступай. Только ему не говори, что я приду, а
так сама задержи его.
Для Фимы она стала
такой же ненавистной, как и для остальной прислуги барыней, ненавистной еще более потому, что она постоянно находилась перед ее глазами, была единственным близким ей человеком, от которого у Салтыкова не было тайны, а между тем, ревность к жене Глеба Алексеевича, вспыхнувшая в сердце молодой девушки, отвращение к ней, как к убийце, и боязнь за жизнь любимого человека, которого, не стесняясь ее, Дарья Николаевна грозилась в скором времени уложить в гроб, наполняли сердце Фимки
такой страшной злобой против когда-то любимой барыни, что от размера этой злобы содрогнулась бы
сама Салтычиха.
— Убился, старик, убился… Не жив… — шептали его губы, и он с открытыми глазами лежал на той
самой лавке, на которой
так спокойно улегся Петр Ананьев перед заставившим вскочить его разговором с Кузьмой.
— Ты что это зачастил? — встретила она его
таким же вопросом, как и
сама Салтыкова.