Неточные совпадения
Затихшие было толки о «новой послушнице» возникли снова с большею силою.
Говорили, впрочем, о роковом гостинце с еще большей осторожностью и
за стены монастыря весть эта не выходила, так как монахини при одном имени полицейского или подьячего трепетали всем телом и лучше решались, как это ни было для них трудно, воздержаться от болтовни со знакомыми богомолками о роковой монастырской новости, нежели рисковать очутиться в губернской канцелярии или сыскном приказе.
«Он-те выучит… — думал он про себя о Кудиныче, — он-те проберет, порет,
говорят, страсть, поди искры из глаз посыпятся… На него не установишься своими зелеными буркалами, его не укусишь, как намеднись меня хватала
за руку…»
— Нет, этого не
говори… Чего нет, так и нет… И помнишь парнюгам от нее немало по сусалам доставалось
за эти глупости.
— Что вы это
говорите, Бог с вами. Из-за нее сюда езжу. Бог знает, что вы скажете…
—
За кого же он сватается?.. Чей он жених?..
Говори, дура-непочатая… — даже вскочила с постели Глафира Петровна.
— Нет, уж вы, сударь (или сударыня — смотря по полу особы), не
говорите ничего о Доне… — обрывала она сделавших малейший намек на ходящие по Москве слухи. — Я у них бываю, часто бываю, знаю их жизнь лучше вашего… Действительно, Глебушка болен, но если бы вы видели, как его жена нежно
за ним ухаживает.
— Что моя воля по всем, это я с измальства знаю, да и тебе это ведомо. Я напредки
говорю только. Ты тоже не очень ублажай его да ходи
за ним. Нужен он нам до поры до времени, а там — хоть и в могилу самый раз. Я к тому
говорю, может мысль в твою башку запала, его вызволить и самой барыней сделаться, так ты этого не дождешься.
Старушка
говорила вес это слабым, прерывающимся голосом и, наконец, утомившись, замолкла. Молчала и Дарья Николаевна. Густые тени то набегали на ее лицо, то сбегали с него. Она сидела
за светом, а потому Глафира Петровна не могла заметить этого, да к тому же,
за последнее время она стала плохо видеть.
— Только что сейчас, и как умерла внезапно…
За минуту мы с ней
говорили… она с нетерпением ждала приглашенных и вдруг захрапела и отошла.
— Довольно, погуляли… — деланно хладнокровно
говорила она Кузьме, притаившемуся вместе с ней у забора пустыря поздним зимним вечером,
за несколько дней до свадьбы Ивановой и Салтыкова.
— Ох, не
говори… Схоронил я его, памятуя покойника приказ… На смертном одре приказал мне он его схоронить… Такого,
говорит, ты не сделаешь, я тебя этому не доучил… Больших денег оно стоит, не гляди, что пузырек махонький… Золото дадут
за него люди, при надобности… Можешь и не пользоваться им, а храни, в память мою храни… Иначе счастья тебе в лечении не будет… С тем и умер… Да, кажись, я тебе это рассказывал…
— Да как же она, матушка-барыня, мне сама надысь
говорила, что барин-то совсем при смерти… Что вы его и изводите, а она, по сердобольству своему, его жалеючи,
за ним ухаживает… На ладан-дё он дышет.
— Товарищи все шутят, пристают ко мне… —
говорил Костя. — Ты,
говорят, уж мужчина, вон у тебя усы, ты чиновник… Неужели ты ни
за кем еще не ухаживал?..
—
За то и отправила ее пригретая змея-то на тот свет… Ужалила… Умная… Я и не
говорю, что не была она умная… Но только не даром молвится пословица: «На всякую старуху бывает проруха». Вот и вы тоже…
— Может быть, а
за честь фамилии, которую она носит, вступятся… Вот что…
Говорю тебе, есть у меня соображение… Не суйся не в свое дело… Займись лучше Костей…
Но главной, преобладающей страстью его была страсть к Фридриху II. Он благоговел перед этим «величайшим героем мира», как он называл его и готов был продать ему всю Россию. Ему были известны имена всех прусских полковников
за целое столетие. Фридрих основывал все свои расчеты на этом своем слепом орудии в Петербурге. Он надеялся также на жену Петра Федоровича, отец которой состоял у него на службе.
Говорят даже, что когда он пристраивал ее к русскому престолу, она даже ему слово помочь Пруссии.
Петр III плохо
говорил по-русски и не любил русского языка,
за то, что он души не чаял во всем немецком и до обожания любил Фридриха II, у которого считал
за честь быть лейтенантом по службе.
— Коли не продал Терентьич — это кабатчик — для чего нельзя. Только заломит он теперь
за него цену… Впрочем, и то
говорить… Я
за него чуть не цельную неделю пьянствовал, вина этого высосал страсть…
Осип (выходит и
говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было
говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
Неточные совпадения
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, //
За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил
за меня, // Он
говорил: дождусь ли дня?..» // И, полный искренней печалью, // Владимир тут же начертал // Ему надгробный мадригал.
— Управитель так и оторопел,
говорит: «Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» —
говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи,
за шестью стенами и семью морями, но после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Черт сбил с толку обоих чиновников; чиновники,
говоря попросту, перебесились и поссорились ни
за что.