— Вестимо дело, матушка, не наше это дело… Я так, к слову только; если подьячие-то в монастырь дорожки протопчут, тоже будет дело не хвали… Видела я раз, такое дело было тут, годов назад тридцать… —
начала снова Агния, но снова была резко остановлена игуменьей.
— И как это вы тут, умники-разумники, ничего про такие дела не слыхивали… —
начала снова императрица после довольно продолжительной паузы. — Или вас это не занимало? По стопам Бирона, по стопам Эрнеста Карловича шли… Что-де нам Россия… Провались она хотя в тар-тарары?.. Было бы нам хорошо…
Неточные совпадения
— Не осуждай, дочь моя, не суди да не судима будешь, —
начала было своим металлическим голосом игуменья, но вдруг оборвала свою речь, увидев, что несчастная девушка
снова была в забытье.
Склад жизни «чертова гнезда», как
снова иногда
начали называть домик Ивановых соседи, конечно, не был тайной для последних.
— Да разрази меня Господи, чтобы мне не сойти с этого места… —
начала было
снова божиться Фелицата, но была остановлена генеральшей.
Глафира Петровна продолжала разлагольствовать на эту тему, как это всегда бывает с больными старухами, для которых болезнь их является всегда неистощимой и главной темой разговора. Она останавливалась, отдыхала и
снова начинала жаловаться на свое положение, на то, что дни ее сочтены. Дарья Николаевна сперва старалась ее разубедить в тяжелых предчувствиях, но затем замолчала, видя, что генеральша в этих именно жалобах находит для себя удовольствие.
Человек предполагает и то, и другое, ему кажется все это так легко, так исполнимо, но приближается момент
начала действия и перед все как будто решившим, обдумавшим мельчайшие подробности плана человеком план этот лежит
снова неразрешимой трудной задачей.
Салтыков за последнее время
снова начал сильно прихварывать, к великому огорчению Фимки, ухаживавшей за ним, как за малым ребенком и тем даже возбуждавшей ревнивые подозрения Кузьмы Терентьева, от которого, конечно, не были тайной толки дворни, называвшей заочно Афимью «барской барыней».
Кузьма Терентьев проснулся лишь ранним утром. Солнце только
начало бросать свои первые лучи из-за горизонта. Несмотря на то, что голова его была несколько свежее, он все окинул вокруг себя удивленным взглядом. Вдруг все события последних двух дней восстали с роковой ясностью в его памяти. Кровь
снова прилила к его голове. Он весь задрожал.
«Что же я тут буду делать с этой?» — спрашивал он себя и, чтоб не слышать отца, вслушивался в шум ресторана за окном. Оркестр перестал играть и
начал снова как раз в ту минуту, когда в комнате явилась еще такая же серая женщина, но моложе, очень стройная, с четкими формами, в пенсне на вздернутом носу. Удивленно посмотрев на Клима, она спросила, тихонько и мягко произнося слова:
— Что это, я вас спрошу, сударь, — помолчав,
начал снова Андрей, — вот только бы не осердить мне вас, боюсь, барин.
— Да просто никак, Алешенька. Здесь ни массажи, ни втирания, ни внутренние средства не помогают. Поможет только время. А самое лучшее, что я тебе посоветую, Алеша, это — иди сейчас же на каток и
начни снова упражняться по-вчерашнему.
Неточные совпадения
Бабенка и маленькие Чичонки
начали ему
снова представляться.
Перед утром стала она чувствовать тоску смерти,
начала метаться, сбила перевязку, и кровь потекла
снова.
— Чем, чем я возблагодарю вас! —
начала было Пульхерия Александровна,
снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее.
И что в том, что чрез восемь лет ему будет только тридцать два года и можно
снова начать еще жить!
Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся
снова над ним. Ему все хотелось что-то ей сказать; он было и
начал, с усилием шевеля языком и неясно выговаривая слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения, тотчас же повелительно крикнула на него: