Неточные совпадения
Игуменья Досифея действовала
в этом случае, охраняя монастырскую казну от загребистых лап полицейских и подьячих. При одной
мысли, что сталось бы с монастырскими кладовыми и с заветной монастырской кубышкой, если бы, паче чаянья, было обнаружено, что одна из послушниц получила такой страшный подарок, и было бы наряжено следствие, поднимались дыбом волосы на
голове игуменьи Досифеи.
Но такие
мысли и чувства мог пробуждать этот домик
в голове и сердце лишь «захожего человека», попадавшего на Сивцев Вражек из какой-либо отдаленной местности обширной Москвы. Не только ближайшие соседи, но и жители прилегающих местностей хорошо знали, что наружность этого домика обманчива, что доказывалось данным ему соседями прозвищем «чертово гнездо».
«Ишь ты, ей, кажись, его и не жалко совсем…» — мелькнуло у него
в голове, но внимательно посмотрев на несчастную женщину, которой он, подготовив как умел, рассказал страшное приключение
в лесу, он тотчас отбросил эту
мысль.
Глафира Петровна ждала, а между тем,
мысли одна другой мрачней и неотвязчивей бродили
в ее
голове.
Была минута, когда у Глеба Алексеевича мелькнула
мысль пожертвовать тетке невестой, но соблазнительный образ Дарьи Николаевны восстал
в его воображении и «ненаглядная Доня» победила. Он тряхнул
головой, как бы сбрасывая с себя какую-то тягость, и вышел из гостиной с принятым твердым решением: не уступать.
«Надо переговорить с Доней, надо предупредить ее… Она умна и сильна духом… Она охранит меня от них!» — вдруг промелькнула
в его
голове мысль, и он остановился на ней.
Она произвела на него даже совсем успокоительное действие, он почувствовал себя не одиноким,
в Дарье Николаевне он почему-то видел сильную опору и защиту, и даже удивился, как эта
мысль не пришла ему тотчас
в голову, как он, любимый такой девушкой, как его ненаглядная Доня, мог чего-либо или кого-либо опасаться, даже тетушки Глафиры Петровны.
В его уме возникла уверенность, что даже для последней борьба с Дарьей Николаевной будет не по силам.
«Прав, тысячу раз прав генерал! — неслись
в голове ее
мысли, и прежде, нежели кого-нибудь осуждать, надо узнать… Господи, прости меня грешную… б какая она красавица… Не даром Глебушка так влюбился… Наши-то невесты, пожалуй, за нее действительно не угонятся… Выросла на воле, на свободе, как полевой цветок, во всей красе!..»
«Ему необходимо выйти, не давать
в обиду дорогую Доню, помешать незаслуженно оскорблять ее!» — неслись
в голове его
мысли.
«Нет, этого не может быть!» — гнал он от себя роковую
мысль, а она тем настойчивее лезла
в его
голову, подтверждаемая обстоятельствами.
«Вышло все!» — мелькнула
в голове молодой Салтыковой
мысль сожаления.
«Заснет, вот сейчас заснет, тогда пропало дело…» — мелькало
в голове Кузьмы, а между тем язык почему-то, вопреки этой
мысли, произносил...
Обрадованный получением пузырька со снадобьем, Кузьма Терентьев не обратил внимания на то, что Петр Ананьев, только что вернувшийся, усталый до изнеможения и повалившийся на лавку отдыхать, снова ушел из дому. Он даже забыл об этом неожиданном уходе.
В голове молодого парня вертелась одна
мысль, как обрадуется его Фимочка, получив снадобье и как крепко она поцелует его за такое быстрое и успешное исполнение ее поручения.
Дарья Николаевна сидела несколько минут молча, погруженная
в раздумье, изредка взглядывая на стоявшую перед ней Фимку. Складки ее красивого лба указывали ясно, что
мысль ее усиленно работала над разрешением какого-то серьезного вопроса. Вдруг она тряхнула
головой и обратилась к Афимье.
«Не к добру, не к добру добра она так», — снова замелькала
мысль в голове Афимьи.
«Надо держать ухо востро!» — сделала она только один вывод из накопившихся
в ее
голове мыслей.
Все эти
мысли годами кипели
в голове Дарьи Николаевны. Конечно, устранение Фимки и Кузьмы могло быть произведено не так сложно и не с такими продолжительными приготовлениями. Раз судьба их была решена, то к услугам Салтыковой, относительно первой были костыль, рубель, скалка или гиря, а относительно второго — «волчья погребица» и плеть. Вину отыскать за ними обоим не трудно, да Дарья Николаевна, у которой «всякая вина виновата», не особенно церемонилась с обвинением слуг.
Ревнивые
мысли снова зароились
в голове Кузьмы, и хотя он, припоминая объяснения Фимки ее отношения к Глебу Алексеевичу, гнал их от себя, но они, как злые мухи
в осеннюю пору, настойчиво летели
в его
голову и отмахиваться от них он положительно не был
в силах.
«А может и брешет Салтычиха…» — лишь на мгновенье появлялась
в его
голове успокоительная
мысль, но тотчас исчезала под напором зловещих доказательств подлой измены.
Вся кровь бросилась ей
в голову при одной
мысли, что другая будет сидеть с ним рядом, так же близко, как она, что с другой он будет ласков, быть может, ласковее, чем с ней, — она поняла тогда, что любит его.
Вся кровь бросилась ей
в голову при этой
мысли, оскорбляющей ее, как женщину. Как, мальчишка, которого она отличила, которого она приласкала, отплатил ей такой страшной насмешкой!
Эта
мысль мгновенно появилась
в голове графа Алексея Петровича, когда он слушал рассказ Кузьмы Терентьева. Он не только решил тотчас же приютить сироту Оленину, но даже быстро составил план схоронить ее
в надежном месте до поры, до времени.
Следствие продолжалось вестись тайно, но Салтыкова, конечно, понимала, что дело ведется серьезно, и что пощады ей ожидать нечего, и странное дело, эта грозная будущность, эта предстоящая ей расплата за прошлое, очень мало интересовали ее. Она мучилась и страдала по другой причине. Господствующей
в ее
голове мыслью, почти пунктом ее помешательства была месть «мерзавке Машке», как называла она Марью Осиповну Оленину.
«Я скажу, что связана словом не говорить о причине моей болезни, она поймет меня…» — мелькало
в голове Марьи Осиповны
мысль по поводу возможности возникновения этого вопроса.