Неточные совпадения
Петербург
в то время все более и более стягивал к себе все умственные и деятельные
силы; на берегах Невы развивалось что-то похожее на европейскую жизнь, а с нею и администрация принимала другие формы. Петербург строился, учился, торговал с иноземцами — все кипело там новою жизнью, а старушка-Москва
была забыта, как деревня богатого помещика, выехавшего из нее навсегда и вспоминающего о ней иногда, при случае, когда приказчик напомнит.
Затихшие
было толки о «новой послушнице» возникли снова с большею
силою. Говорили, впрочем, о роковом гостинце с еще большей осторожностью и за стены монастыря весть эта не выходила, так как монахини при одном имени полицейского или подьячего трепетали всем телом и лучше решались, как это ни
было для них трудно, воздержаться от болтовни со знакомыми богомолками о роковой монастырской новости, нежели рисковать очутиться
в губернской канцелярии или сыскном приказе.
Это привело досужих обывателей Сивцева Вражка к созданию целой легенды, по которой ни
в чем неповинная Ираидз Яковлевна, «мать-звереныша», — такое
было дано и ей прозвище, — обвинялась
в сношении с нечистой
силой.
Но не такова
была Дарья, чтобы остаться
в долгу. Она с такой
силой оттолкнула мать, что та полетела навзничь на пол, ударившись головою о косяк окна.
Глеб Алексеевич Салтыков
был известен
в Москве своей
силой, молодечеством и беззаветной храбростью. Это
было зимой. Положив почти бесчувственную Дарью Николаевну
в пошевни, и помог сесть
в них Фимке, он вскочил на облучек, крикнув кучеру: «пошел!»
Нахождение
в Москве гвардейца, Полного
сил и здоровья, во время царствования «дщери Петра» Елизаветы,
было явлением совершенно исключительным.
В высочайшем манифесте, при вступлении на престол этой императрицы,
было сказано, что цесаревна «восприяла отеческий престол по просьбе всех верноподданных, особливо лейб-гвардии полков». Поэтому представители гвардии играли
в то время
в Петербурге первенствующую роль и
были в величайшем фаворе.
Когда он подхватил
в свои могучие объятия упавшую от удара Дарью Николаевну и почувствовал, что он держит не задорного, драчливого молокососа-мальчишку, а девушку, все существо его вдруг задрожало от охватившей его страсти, и он понес ее бесчувственную к своим саням, крепко прижимая к себе ее, перетянутый кушаком, гибко извивающийся стан. Ему надо
было много
силы воли, чтобы выпустить ее из своих объятий и положить
в сани.
Она произвела на него даже совсем успокоительное действие, он почувствовал себя не одиноким,
в Дарье Николаевне он почему-то видел сильную опору и защиту, и даже удивился, как эта мысль не пришла ему тотчас
в голову, как он, любимый такой девушкой, как его ненаглядная Доня, мог чего-либо или кого-либо опасаться, даже тетушки Глафиры Петровны.
В его уме возникла уверенность, что даже для последней борьба с Дарьей Николаевной
будет не по
силам.
Такова
была вера Глеба Алексеевича
в любимую им девушку,
в ее нравственную
силу. Со стороны это
было странно, конечно, но это
было так. Дарья Николаевна играла с ним как кошка с мышью, известно, что по мышиному мировозрению «сильнее кошки зверя нет».
Дарья Николаевна хорошо понимала, что
в глазах этих родственников и особенно генеральши она не представляла завидной партии для Глеба Алексеевича Салтыкова, предвидела, что ей придется вести против них борьбу, и для обеспечения себе победы, тем более, по ее мнению легкой, так как на стороне ее
была главная
сила,
в лице самого Салтыкова, все же, хотя и поверхностно, но ознакомилась с неприятелем.
Глафира Петровна на самом деле окончательно размякла и смотрела на Дарью Николаевну добрыми, ласковыми глазами. Произведенное благоприятное впечатление, как окружающей обстановкой, так и самой хозяйкой,
было так неожиданно, что Глафира Петровна не
в состоянии
была рассуждать и что-либо противопоставить наплыву чувств, с какою-то особою
силою повлекших ее к сидевшей против нее девушки.
Прошло около месяца. Помещик забыл о Петьке, а тот, почувствовав себя
в силах стать на ноги, бежал с помещечьего двора. Двор этот находился близ Арбатских ворот. Долго ли и много ли прошел Петр Ананьев, он не помнил, но наутро он очнулся на скамье, покрытой войлоком, с кожанной подушкой
в головах, а над ним стоял наклонившись худой как щепка старик, и держал на его лбу мокрую тряпку.
Было это
в той самой избе, где теперь жил Петр Ананьев. Старик
был немец-знахарь Краузе,
в просторечии прозванный Крузовым.
Наконец, Фимка вырвалась и убежала. Она не думала
в это время, что года через полтора она действительно должна
будет «испытать» Кузьму, который докажет при этом испытании всю
силу своего к ней чувства.
Что касается отношений к Кузьме Терентьеву, то Фимке
было надо много
силы и воли, чтобы не порвать их совершенно, так как этот внезапный разрыв мог озлобить Кузьму, и Бог знает на что способны эти тихие, робкие, всецело подчиненные женщине люди, когда предмет их слепого обожания станет потерянным для них навсегда, без возврата к прошлому и без надежды на лучшие дни. Это тем более
было опасно, что Кузьма Терентьев жил тут же,
в одном доме с Фимкой.
В этом «не могу» сказалось столько болезненного бессилия воли, что даже Фимка поняла, что этот живой мертвец не
в силах бороться с полной жизни и страсти женщиной, какой
была Дарья Николаевна.
Фимка наклонилась к Глебу Алексеевичу и нежно поцеловала его
в лоб. По лицу его разлилось какое-то необычайное спокойствие, он нашел
в себе
силы обхватить голову Фимки руками и, наклонив к себе, поцеловал ее
в губы. Это
был нежный поцелуй чистой любви, который способен вдохнуть
в человека не только нравственные, но и физические
силы.
В нем не
было разрушительно адского огня,
в нем
был огонь, дающий свет и тепло.
К тому же, за последнее время до «особы» стали действительно со всех сторон доходить странные слухи о происходящем
в доме его «протеже», и слухи эти
были так настойчивы и упорны, что с ними он находил нужным считаться, если не по должности высшего административного чиновника, по просто как человек, так много лет защищавший эту женщину от нареканий и
силою своего служебного авторитета заставлявший умолкать,
быть может, как теперь оказывается, справедливые обвинения.
Признаться
в этом равносильно
было, по его мнению, самому сойти с того пьедестала, взобраться на который ему стоило столько
сил и трудов.
Такова
была сила себялюбия
в этой женщине.
Каждый из них — мужчин,
в отдельности, мог расправиться с ней как ему
было угодно, то
есть у него хватило бы на это физической
силы, но не доставало нравственной,
силы права.
В этот-то «убогий дом» и отправился Кузьма с оригинальным поручением «Салтычихи». Она
была права. Деньги и тогда, как и теперь, везде и всегда
сила.
Эту группу программы маскарада объясняли так: Мом, видя человека, смеялся, для чего боги не сделали ему на груди окно, сквозь которое бы
в его сердце можно
было смотреть; быку смеялся, для чего боги не поставили на груди рогов и тем лишили его большей
силы, а над домом смеялся, отчего его нельзя так сделать, что если худой сосед, то поворотит
в другую сторону.
Маша взяла с него слово, что он
будет носить его не снимая как воспоминание о годах разлуки, которые не
в силах были погасить их взаимных чувств.
«Вдова Дарья Николаевна, которая, по следствию
в юстиц-коллегии, оказалась, что немалое число людей своих, мужского и женского полу, бесчеловечно мучительски убивала до смерти, за что по
силе всех законов приговорено казнить ее смертью, о чем от сената ее императорскому величеству поднесен
был доклад.
Неточные совпадения
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем //
Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной //
В единый образ облеклись, //
В одном Онегине слились.
Но так и
быть: я сам себе // Противиться не
в силах боле;
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут
в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы
будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо не
в моде
в наши дни.
— Теперь тот самый, у которого
в руках участь многих и которого никакие просьбы не
в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит.
— Ну нет,
в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж
есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там
есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может
быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.