Неточные совпадения
— Ну да, я… Ты думаешь, некрасив, да стар, да горбат, так я тебе скажу,
что коли горб мой золотом набит, то
чем больше он, тем лучше… любая кралечка пойдет… Одна
уже есть
на примете…
Мы
уже упоминали,
что в дворцовом хозяйстве царило положительное хищничество,
что можно было судить по одному тому,
что сливок в год расходовалось
на 250 тысяч рублей, а угля для разжигания щипцов парикмахерам
на 15 тысяч.
Он несколько минут, несмотря
на то,
что санки государя
уже давно скрылись из виду, стоял как вкопанный.
Мы
уже слабым пером набросали портрет Ирены Станиславовны, а потому произведенное ею впечатление
на молодого гвардейского капитана более
чем понятно, если прибавить,
что в то время молодой девушке недавно пошел семнадцатый год и она была тем только
что распустившимся пышным цветком, который невольно ласкает взгляд и возбуждает нервы своим тонким ароматом.
— Но ты, mon viecx turc, все-таки лучше, а потому не надо делать таких страшных глаз, —
уже сама, не заботясь о том,
что может смять тунику, примостилась она
на колени к Ивану Павловичу и обвила его за шею точно выточенными из слоновой кости руками.
— Он заметил графу,
что если бы он принял
на себя власть великого магистра, то титул «altesse eminentissime» надо было бы изменить
на «majesté imperiale emineptissime», то есть «преимущественнейшего, преосвященнейшего императорского величества», а затем, как я
уже говорил вам, его величество выразил намерение переговорить с папским нунцием и уполномочить князя Куракина для ведения дальнейших переговоров с графом Литта.
Она
уже тогда поняла,
что переполнила чашу терпения своего пленника и
что он
на самом деле мог ее ударить, если бы она не поспешила выскользнуть из комнаты. Она даже вздрогнула, точно почувствовав
на своей спине удар чубука.
Она понимала,
что оба они стоят
на вулкане, и последняя сцена с Олениным была
уже предвестницей близкого взрыва.
Однажды
на его двор ставили к воротам новую дубовую верею. Тогдашние дубы не то,
что нынешние, а для верей
уже и обыкновенно берется
что ни
на есть самый толстый дуб. Десять человек мужиков с самого раннего утра возились с вереею, спустили ее в яму, но никак не могли установить ее как следует. Бились, бились, да, наконец, и из сил выбились.
Он полагал,
что верховное предводительство над орденом лучше всего предоставить русскому императору, который
уже выразил с своей стороны такое горячее сочувствие к судьбам ордена и
что, поэтому, следует просить его величество о возложении
на себя звания великого магистра, если только государю угодно будет выразить
на это свое согласие.
Затеянное Иваном Павловичем Кутайсовым сватовство графа Казимира Нарцисовича Свенторжецкого, как мы
уже сказали, подвигалось черепашьим шагом, так как, с одной стороны, Зинаида Владимировна сторонилась графа, думая сделать этим угодное императрице, решившей
уже бесповоротно брак своей любимицы с Виктором Павловичем Олениным, отношения которого, впрочем, к его будущей невесте изменились лишь разве в том смысле,
что ему часто и иногда довольно долго приходилось беседовать с нею
на придворных вечерах и балах.
По-видимому, первое было для нее более тяжелым ударом,
чем смерть Оленина, а тем более Осипа Федоровича Гречихина, к которому Зинаида Владимировна всегда относилась с пренебрежением, удивляясь,
что нашла такого сестра в этом «чинуше», не произвела, как мы
уже знаем,
на нее особого впечатления.
На этом она успокоилась и даже раскаялась,
что обошлась с ним
уже чересчур сурово.
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А за ними — так Великокняжеские пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету…
Уж на что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся, и что тут этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
Кабанов. Нет, постой!
Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
— В тесноте, да не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно.
Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».