Неточные совпадения
Знали только,
что он пришел и поселился в сторожке вместе
с Пахомычем, как звали старого сторожа, еще в то время, когда Таврического дворца не существовало, а на его месте стоял построенный Потемкиным небольшой домик, то есть около четверти века тому назад, и был таким же полутора-аршинным горбуном, каким застает его наш рассказ.
— А…
что!.. — забормотал
с просонья старик.
—
Что же тут
с ней поделаешь… и какое же это счастье?
— Уж и возьму я
с вас магарыч, ваше сиятельство, такой магарыч,
что не поздоровится вашей милости! — проговорил вслух горбун, подолом рубахи вытирая мокрый от пота лоб.
Панический ужас объял горбуна, и вполне убежденный,
что он имеет дело
с выходцем
с того света, борьба
с которым была бы бессполезна, он опрометью пустился бежать по направлению к сторожке.
—
С нами крестная сила… Да
что ты, горбун, плетешь несуразное!?
— А я тут, молясь, вот
что надумал… Недаром это, сам Господь вразумил меня… Пойдем-ка мы
с тобой, горбун, по святым местам, может Господь сподобит на Афон пробраться, вещи-то,
что снял, пожертвуем во храм Божий на помин души болярыни… может знаешь, как имя-то…
По уверенности,
с которой он вошел во двор этого дома, видно было,
что он бывал здесь не первый раз и знает хорошо все входы и выходы.
Под последним словом подразумевалось плавание на галерах ордена
с 1 июля по 1 января или
с 1 января по 1 июля, так
что в общем, каждый кандидат в рыцари должен был проплавать в море два
с половиною года.
«И последний дворянин находит удовольствие в том, чтобы есть всегда вместе
с его детьми и семейством; для
чего же мне этого не делать? Я такой же отец семейства и хочу также иметь удовольствие обедать и ужинать вместе
с женою и детьми…»
—
Что это? — заметил как бы
с недоумением государь. — Это на тебя, Николай Петрович?
Вскоре по вступлении на престол, в Зимний дворец явился ямщик
с хлебом-солью. Его не хотели пускать и гнали прочь, но он заявил,
что государь его знает и просил доложить. Тогда ему не осмелились отказать.
Случай этот вскоре стал известен не только в Петербурге, но и во всей России и так подействовал,
что с того времени все сановники перестали съезжаться в полдень, но, по примеру государя, стали вставать раньше и рачительно исправлять свои обязанности.
— Вошли они к дядюшке вашему прямо в спальню и так учтиво попросили их тотчас же одеваться и
с ними ехать… Дяденька ваш сейчас же встали, а я уж приготовился их причесывать, делать букли и косу и пудремантель приготовил, только Николай Петрович изволили сказать,
что это не нужно… Дяденька ваш наскоро надел мундир и в карете Николая Петровича уехали, а куда неведомо… Меня словно обухом ударило, хожу по комнатам словно угорелый, так
с час места ходил, вы и позвонили…
— Да так-с… едет он раз, батюшка, в саночках и видит,
что армейский офицер идет без шпаги, а за ним солдат несет шпагу и шубу.
— Посмотри,
что он скоро вернется и даже, быть может,
с Царскою милостью…
Вскоре туда подал ему Петрович кофе со сливками и
с печеньем. Виктор Павлович почти насильно принудил себя выпить чашку кофе и съесть сухарь. Несмотря на то,
что он был
с дороги, ему не хотелось есть. Отсутствие дяди его начинало беспокоить не на шутку.
— Далеко-с… У Таврического сада… почти
что за городом… свой домик купили-с…
Он мысленно упрекал себя в излишней вспыльчивости и даже подчас суровом обращении
с покойницей, а вместе
с тем он напрасно искал в своей памяти чего-нибудь такого, в
чем бы мог обвинить ее.
Один только раз домашний парикмахер Андрюшка, мальчишка лет семнадцати, страшный шалун, рассердил ее тем,
что вместо того, чтобы прийти в свое время причесать ей волосы, ушел куда-то
с крестьянами в поле и долго пропадал.
Браня на
чем свет самих себя, они ехали,
с ужасом представляя себе все трудности службы.
Не знали,
что делать
с этими малолетними.
Они только делали,
что рыскали
с собаками по полям, выезжали рысаков, танцевали в собраниях и кутили во всю ширь русской натуры.
Расстроенный и сосредоточенный на одной мысли,
что сталось
с Похвисневым, Виктор Павлович стал было сперва в тупик от последнего вопроса и лишь после некоторого размышления вспомнил,
что его дядя по матери, Иван Сергеевич Дмитревский, недавно писал ему в Москву и
что даже у него есть к нему дело.
— Да-с, уж беда такая, такая беда…
что хуже нет… — развел руками Петрович и слезы градом брызнули из глаз верного слуги.
Иван Сергеевич Дмитревский конечно понял,
что Архаров действует по высочайшему повелению, но, не зная за собой никакой вины, не только делом, но даже промышлением, спокойно сел вместе
с генерал-губернатором в его карету.
— Не до меня теперь дело, ваше превосходительство,
что с дядей?
Днем, впрочем, при возвращении из дворца, Иван Сергеевич только вкратце рассказал Оленину о его свидании
с государем, аресте и освобождении, то есть обо всем том,
что уже известно нашим читателям.
— Я рад, дядя,
что вся история так благополучно окончилась… Мы
с Петровичем перепугались насмерть и невесть
что передумали, — заговорил Оленин.
—
Чего ты опять струсил… Экая ты стал баба… Не особенно благополучно потому,
что прощай свобода валяться на диване
с утра до вечера без всяких препятствий…
— Нет, я не о том… так… что-то мне не по себе… — уклончиво отвечал Виктор Павлович. —
Что Похвиснев, ты о нем что-нибудь знаешь?.. Он был сюда вызван
с фельдъегерем… Семья так перепугалась, поскакала за ним.
— Врешь, брат, по глазам вижу,
что врешь… или, может, у вас
с Зинаидой все уже покончено?
—
Что с тобой… Ты чего-то боишься?
— Никак нет-с… она спрашивает… Виктора Павловича… говорят,
что им доводятся супругой… — еще более смущенно проговорил Петрович.
— Да, да… но тут история
с дядей… Ты не знаешь,
что случилось…
— Не беспокойтесь… Я не хочу вас компрометировать, и не хочу за вас выходить замуж второй раз, то есть лучше сказать, второй раз венчаться, по-настоящему… Но я занимаю два этажа, вверху живу я
с теткою… очень прилично… Внизу будете помещаться вы… Квартиры имеют ни для кого незаметное сообщение… Для всех будет казаться,
что вы занимаете отдельную, холостую квартиру… Вы даже можете у меня не бывать.
Его ухаживание за ней, пока между им и ей стоит эта, только
что ушедшая женщина
с огненным взглядом, казалось ему оскорблением этой божественной девушки.
Его разбитое существование поддерживала мысль,
что Ирена кем-нибудь увлечется и согласится на окончательный разрыв. Он возлагал надежду на поездку в Варшаву, он не отказывал ей в деньгах, даже сокращая личные расходы. Он думал,
что она там, среди своих соотечественников, встретится
с кем-нибудь, кто заставит ее забыть о нем, оставит его в покое. Он готов был ее обеспечить половиной своего состояния… Он даже сказал ей это.
Более всего бесило Виктора Павловича то,
что внутренне он ничего не имел в настоящую минуту против переезда под одну кровлю
с Иреной.
Он пошел прямо к своему отцу и упал перед ним на колени, держа в руках запечатанный пакет
с этим завещанием, при
чем сказал великие слова: «Се жертва сына и долг к отцу!
Делайте
с ним и со мною
что вам угодно».
Надо заметить,
что Степан, ехавший следом за своим барином
с вещами, поотстал от него на дороге и прибыл только на другой день в Петербург, но имел менее причин к рассеянности, а потому твердо помнил адрес Ивана Сергеевича Дмитревского, который Оленин дал ему в Москве, и привез вещи прямо в квартиру дяди Виктора Павловича.
— Понял-с, как не понять,
что же тут мудренного. Сейчас добуду ломового извозчика и перевезу мигом… тут недалече…
Он, конечно, был из крепостных Оленина,
что не мешало ему порой проявлять свою самостоятельность, возражать своему барину и спорить
с ним.
Ему казалось,
что вот одна из этих дверей, смотря потому в какой звонок позвонит он, откроется, он войдет и та же дверь, затворившись за ним, навсегда разлучит его со всем тем,
что дорого ему в Петербурге,
с Зиной… со свободой…
То казалось ему,
что, вернувшись и войдя в жилище Ирены, он найдет ее мертвой. Живо неслась в его воображении картина: эта красавица-женщина, лежащая в гробу со сжатыми, побелевшими губами,
с которых еще не успела сойти та презрительная усмешка, которую он видел на них несколько часов тому назад,
с крестообразно сложенными руками.
И он стоит перед ней, и так хорошо ему,
что он может уйти,
что он свободен, и он не хочет уйти… Ему хорошо
с ней,
с такой…
Ни извне, ни извнутри не достигало ни малейшего звука, несмотря на то,
что был только восьмой час в начале, как показывали стоявшие на тумбе из палисандрового дерева
с бронзовыми инкрустациями английские часы в футляре черного дерева.
Надо ли говорить,
что Виктор Павлович уже теперь не только не ограничился одними поклонами, а стал искать всякого случая встречи
с «крашенной» теткой, как называл он мысленно Цецилию Сигизмундовну, и
с очаровательной Иреной.
Ирена Станиславовна, даря его благосклонными улыбками, искусно держала его на таком почтительном отдалении,
что готовое сорваться несколько раз
с его губ признание он проглатывал под строгим взглядом этого красивого ребенка.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать,
что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь //
С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами
с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»