Неточные совпадения
Дом Воронцова, этот великолепный дворец, построенный графом Растрелли, в котором ныне помещается Пажеский корпус, был, во
времена жизни его владельца вице-канцлера графа М. И. Воронцова,
одним из грандиознейших зданий столицы, принадлежащих частным лицам.
В восемь часов государь ужинал и ложился спать. В это
время во всем городе не было уже ни
одной горящей свечки.
В самый день Крещенья 1797 года, ранним утром, к воротам
одного из домов Большой Морской улицы, бывшей в то
время, к которому относится наш рассказ,
одной из довольно пустынных улиц Петербурга, лихо подкатила почтовая кибитка, запряженная тройкой лошадей, сплошь покрытых инеем. На дворе в этот год стоял трескучий мороз, поистине «крещенский».
Один только раз домашний парикмахер Андрюшка, мальчишка лет семнадцати, страшный шалун, рассердил ее тем, что вместо того, чтобы прийти в свое
время причесать ей волосы, ушел куда-то с крестьянами в поле и долго пропадал.
Иногда ночью он вдруг в
одном белье, несмотря на
время года, уходил из дому и его находили почти без чувств на могиле его жены и препровождали домой.
Прошло два года —
время, казалось бы, небольшое, но именно в эти два десятка месяцев в семье Похвисневых события с неимоверною быстротою сменялись
одно за другим.
Виктор Павлович остался
один и начал читать найденную им в спальне дяди книгу, но вскоре бросил. Он ничего не понимал из читаемого, печатные строки прыгали перед его глазами, их застилал какой-то туман. Оленин встал и стал нервными шагами ходить по кабинету.
Время тянулось бесконечно долго. Наконец, дверь кабинета отворилась и на ее пороге появился весь бледный, растерянный Петрович.
Оба арестанта снова были представлены государю. Павел Петрович встретил их с распростертыми объятиями. Так как Дмитревский шел первым, то государь обнял его и не допустил стать на
одно колено, согласно этикету того
времени. Лихарев уже успел в это
время преклонить колено.
Он отдавал и теперь дань увлечению ее чисто животной, плотской красотой, он понимал, что эта женщина может заставить человека ради
одного момента обладания решится на все. Даже во
время этого, только что окончившегося рокового свидания, когда она наносила ему оскорбления за оскорблениями, когда в тоне ее голоса слышалось глубокое презрение, были моменты, когда он готов был броситься к ее ногам и целовать эти ноги, готовые спокойно и равнодушно втоптать его в грязь.
В это
время мимо кареты и Оленина медленно проезжают сани, запряженные в
одну лошадь.
Во
время этих приготовлений Полина шмыгала из комнаты в комнату, как мышка; казалось, все заботы по хозяйству лежали на ней
одной, потому что она так усердно хлопотала обо всем: то она ставила на стол серебряные корзины с печеньем, то насыпала сахар, то раскладывала по хрустальным вазам конфеты.
— Ну, батюшка, ваше сиятельство, лучше не искушайте мое бабье. С каких это капиталов нам разъезжать из города в город, да еще во
время празднеств… На
одни тряпки да разные фальбала какая уйма денег выйдет! — вставил свое слово Владимир Сергеевич.
Анне Петровне в это
время было пятнадцать лет, а брату ее Осипу минул двадцать
один и он получил в свое распоряжение наследственный капитал, от опекуна и попечителя, которым состоял Иван Петрович Архаров.
Графиня Екатерина Васильевна Скавронская — молодая вдова,
одна из красивейших женщин Петербурга того
времени, была, как мы уже сказали, старой знакомой графа Джулио Литта.
Как всегда бывает в подобных случаях, император, занятый
одною гнетущею его мыслью, припоминал все мельчайшие обстоятельства, пропущенные им в былое
время совершенно незамеченными, но теперь представлявшиеся ему грозными доказательствами того, что это унизительное для него предположение об отсутствии самостоятельности имеет свое основание.
В
одно из дежурств Виктора Павловича во дворце, ездившая вместе с фрейлиной Похвисневой кататься, государыня вернулась в то
время, когда по лестнице дворца спускался Оленин, сменившийся с дежурства.
Они занимали в доме
одну комнату и почти весь день сидели на своих почерневших от
времени дубовых кроватях, на перинах, покрытых ситцевыми на вате одеялами.
В это
время Зина, в
один из приездов домой, сообщила о том, что государыня императрица взялась устроить ее брак с Олениным.
Гвардейцы эти, одетые в красные мальтийские мундиры, занимали, во
время бытности государя во дворце, внутренние караулы, и
один мальтийский гвардеец становился за его креслом во
время торжественных обедов, а также на балах и в театре.
Одним из таких вопросов был вопрос о соединении церквей, которым за последнее
время аббат искусно занимал пылкое воображение Павла Петровича.
— Во
время последнего воскресного приема она явилась во дворец… Государь обратил на нее внимание… — говорил
один голос.
«Что же это такое, — думал он. — Она замужем!.. Значит она насмеялась, надругалась надо мною… В то
время, когда она была в моих объятиях, она обдумывала план, как узаконить свой брак с Олениным, с которым она жила под
одною кровлею… Быть может даже виделась… Быть может так же ласкала, как меня… Непременно ласкала… если не теперь, то раньше, после их свадьбы».
Он, между тем, догадывался о ее поведении за
время их разрыва после сцены с чубуком, и при
одной мысли, что он должен был прикоснуться к ней, им овладело чувство брезгливости.
Один из слуг Похвисневых, бывший в городе, зашел к камердинеру Дмитревского — Петровичу, как раз в то
время, когда там было получено сведение о том, что Осипа Федоровича вытащили из проруби, куда он умышленно бросился.
Пахомыч не отвечал. Видно было, как по его челу бродили не радостные мысли. Рассказ горбуна воскресил в его памяти далекое тяжелое прошлое, которое он силился забыть и за последнее
время стал почти преуспевать в этом. Теперь картины этого прошлого
одна за другой, вереницей пронеслись перед его духовным взором. Он сидел неподвижно на лавке, с глазами, устремленными в пространство.
Она произвела в Петербурге сильное впечатление, хотя высылка в описываемое нами
время была
одною из наиболее практиковавшихся, как предупредительных, так и карательных мер.
Ввиду того, что пожар при такой необычайной обстановке случился в то
время, когда еще было жгучее известие об исчезновении красавицы-фрейлины, в умах обывателей Васильевского острова воспоминание об этих двух случаях общественной жизни Петербурга слилась как бы в
одно неразрывное целое.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.