Неточные совпадения
Графиня Анна Ивановна удивленно вскинула глаза
на свою дочь, так как, вместе с другими свидетелями ухаживания князя
на балах и вечерах за ее дочерью, думала,
что последняя не прочь сделаться из флейлин статс-дамой и переехать в Петербург
уже княгиней Святозаровой.
В жизнь свою они никогда не ссорились, не спорили и ни в
чем не упрекнули друг друга, и когда, гораздо
уже позднее нашего настоящего рассказа, умерла Лукерья Петровна, то старик, переживший ее двумя годами, каждое воскресенье ходил версты за три
на кладбище, едва передвигая от старости ноги, чтобы только посидеть
на могиле своей Петровны.
Работая
уже несколько недель над приисканием безопасного способа исполнить страшное поручение своего барина, и работая безуспешно, осенившая его мысль при виде мертвого ребенка, разрешающая все сомнения и долженствовавшая привести все дело к счастливому концу, до того поразила его,
что он тотчас полез с предложением уступить ему мертвого младенца к Фаддею Емельяновичу, не приняв во внимание,
что подобное предложение, в свою очередь, должно было поразить старика своею необычайностью, и последний, несмотря
на соблазнительный куш, не только откажется, но доведет этот разговор до сведения своей барыни.
Нечего говорить
уже о том,
что приезжие мать и племянницы светлейшего были окружены почти царскою роскошью, и высшее общество столицы носило их
на руках.
Несмотря
на то,
что она
уже приближалась к сорока летам — «бабьему веку», — она все еще продолжала быть чрезвычайно привлекательной, хотя ряды ее поклонников поредели заметнее, нежели ее чудные волосы.
— Это будет не простая война, — восклицал князь, — а новый российский крестовый поход, борьба креста и луны, Христа и Магомета.
Чего не сделали, не довершили крестоносцы, должна сделать, довершить Россия с Великой Екатериной. Я здесь, в груди моей, ношу
уже давно уверенность,
что Россия должна совершить это великое и Богу угодное дело — взять и перекинуть луну через Босфор, с одного берега
на другой, в Азию.
Положите-ка теперь,
что Крым наш и
что нет
уже сей бородавки
на носу — тогда вдруг положение границ будет прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других.
Ему казалось,
что он
уже накануне его осуществления. Крест
на мечети Софии
уже сиял в его пылком воображении.
«
Что Кинбурн осажден неприятелем и
уже четверо суток выдержал канонаду, я усмотрела из твоего собственноручного письма; дай Бог его не потерять; ибо всякая потеря неприятна; но положим так, то для
чего же унывать, а стараться как ни
на есть отомстить и брать реванш; империя останется империей и без Кинбурна; то ли мы брали и потеряли?
—
Уж именно, матушка,
что слаб… Как раз ему, бесу-то, прости, Господи, поддаться, он
уже насядет, да и насядет… Я это солдатику в утешение говорила: «Бог-де дал, Бог и взял», ан
на поверку-то вышло, дал-то ему деньги не Бог, а он же, враг человеческий… Петлю ему
на шею этими деньгами накинул… да и тянул всю жисть, пока не дотянул до геенны огненной…
— Ты вот
что, ваше благородие, здесь побудь, а я пойду
на кухню, самовар наставлю, а ежели кто позвонится,
уж не поставь себе во труд, отвори…
Несмотря
на то,
что ей
уже было далеко за сорок лет, княгиня замечательно сохранилась. Свежий цвет лица и почти юношеский взгляд голубых глаз делали то,
что ей можно было дать лет тридцать с небольшим.
— Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А за ними — так Великокняжеские пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету…
Уж на что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. — Вот скоро сенокосы начнутся, и что тут этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
Кабанов. Нет, постой!
Уж на что еще хуже этого. Убить ее за это мало. Вот маменька говорит: ее надо живую в землю закопать, чтоб она казнилась! А я ее люблю, мне ее жаль пальцем тронуть. Побил немножко, да и то маменька приказала. Жаль мне смотреть-то на нее, пойми ты это, Кулигин. Маменька ее поедом ест, а она, как тень какая, ходит, безответная. Только плачет да тает, как воск. Вот я и убиваюсь, глядя на нее.
— В тесноте, да не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно.
Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране //
Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет,
на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись
на руку щекой.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну,
что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат
удила, // И полетели как стрела.
И поделом: в разборе строгом, //
На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он
уж был неправ, //
Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с честью и с умом.
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там //
Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним
на той неделе зван. —
Так он писал темно и вяло // (
Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да
что нам в том?) // И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся,
уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой
уж час. // Онегин, верно, ждет
уж нас».