Неточные совпадения
Все ходило неслышной походкой,
говорило шепотом, несмотря на
то, что светлейший находился в самой отдаленной комнате дворца.
— Но это не
та опасность, о которой я
говорю, — продолжала великосветская змея. — Главная опасность заключается в его любви к тебе… в любви безумной…
Правила были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно как и шляпы, а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3) быть веселым, однако ничего не портить, не ломать, не грызть; 4) садиться, стоять, ходить, как заблагорассудится, не смотря ни на кого; 5)
говорить умеренно и не очень громко, дабы у прочих головы не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7) не вздыхать и не зевать; 8) во всяких затеях другим не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно, а пить с умеренностью, дабы всякий мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из избы не выносить, а что войдет в одно ухо,
то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей.
— Уступи мне младенца…
говорю… двести рублев дам, а
то и поболе.
Одному из вельмож, любившему выпить, государыня подарила большой кубок, а другому старичку, взявшему к себе на содержание танцовщицу, послала попугая, который
то и дело
говорил «Стыдно старику дурачиться».
«Обширные и дальновидные замечания», о которых
говорит Румянцев, вероятнее всего, были
те грандиозные планы восторженного фантазера Потемкина, которые вылились впоследствии в форму знаменитого «греческого проекта», пугавшего так Европу в прошлом столетии и стоящего еще и теперь перед ней грозным привидением в образе «восточного вопроса».
— Ты вот что, —
говорила она, крича хриплым голосом, — ступай от меня подобру-поздорову, а не
то я сейчас доеду до княгини, а с ней в Петербург прямо к ногам матушки-царицы, и вас с барином, душегубцев, на чистую воду выведем…
—
То есть как же?..
Говори толком.
— Все…
говорю… все… Царица для него сделает, а он порой царице скажет… коли прикажешь, государыня, твоя воля, исполню, а по совести делать бы
то не надо и шабаш, вот он какой, светлейший…
Она даже как будто выросла, не
говоря уже о
том, что пополнела.
Нечего
говорить уже о
том, что приезжие мать и племянницы светлейшего были окружены почти царскою роскошью, и высшее общество столицы носило их на руках.
И
говорю я ему: «Ну, братец, с тобой я буду играть только в плевки; приходи завтра…» Прибегает чуть свет… «Плюй на двадцать тысяч, сказал я ему…» Он собрал все свои силы и плюнул, вон в
тот самый дальний угол попал…
—
Говорю вам, перед истинным Богом, последний раз солгал перед вами, отныне моя душа будет перед вами как на ладонке, — произнес жалобным голосом Степан, и, видимо, для
того, чтобы придать больше вероятности своим словам, перекрестился.
—
Говорю — погорячилась, а вы все помните, знаете русскую пословицу: «Кто старое помянет,
тому глаз вон».
Мы
говорим «в обществе», так как, несмотря на
то, что Калисфения была назначена «камер-юнгферой» к девицам Энгельгардт, она ни одного дня не исполняла эту должность.
— Я, матушка, —
говорил он ей, — прошу воззреть на это место (
то есть Севастополь) как на такое, где слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут ты не следуешь по стезям другого».
— Нисколько… Я
говорю совершенно серьезно… Любовь есть все, что есть в мире великого, благородного, прекрасного, самого сладкого, самого сильного, словом, самого лучшего, если она искренняя, полная,
то есть заключает в себе все чувства, из которых состоит и без которых не может существовать: доверие, уважение, безграничная преданность, доходящая до жертв и до самопожертвования.
— Не правду ли я
говорил, — радостно воскликнул князь, — что Господь меня не оставляет. Вот еще доказательство
тому. Я избалованное дитя небес.
— А
то где же ему проживать,
говорю, вельможа первеющий.
— Вы
говорите, Анна Филатьевна, болеет — оно точно божеское попущение. Им, Создателем, каждому
то есть человеку в болестях быть определено; а плакать и роптать грех. Его воля — в мир возвратить, али к Себе отозвать, —
говорила певучим шепотом Анфиса.
— А у меня, родимые, салоп чернобурый, канаусом крытый, старый, оно
говорить нечего, маменькин… — бормотала ветхая старушка, — а еще хороший, теплый-растеплый… Три рубля отвалил покойный, не
тем будь помянут, царство ему небесное… Пропадет…
Она старалась быть приветливой и любезной, старалась поддерживать разговор, когда думы ее были совсем не о
том, о чем
говорили с ней ее светские знакомые.
—
Говори, Аннушка,
говори… Что сделано,
то не вернешь… Я много страдала, все вынесла… и это вынесу… Где он, где мой сын… Вот о ком написал мой муж перед смертью.
О чем бы он ни начинал
говорить, всегда кончалось
тем, что он переводил разговор на эту неприступную, сидевшую неотступно в его мозгу, турецкую твердыню.
Василий Степанович Попов, отлично изучивший все привычки светлейшего, никогда и ни в каком случае не начинал
говорить первым и не осмеливался напоминать ему о каком-либо деле, которое он почему бы
то ни было медлил исполнять, потому что князь, никогда и ничего не забывавший, терпеть не мог напоминаний.
Игра происходила всегда в глубокой тишине, потому что партнеры князя, зная его привычки, не
говорили ни слова, кроме
того, что следовало по игре, или если Григорий Александрович не подавал сам повода к разговору.
«Чтобы человек был совершенно способен к своему назначению, —
говорил он, — потребно оному столько же веселия, сколько и пищи; в рассуждении сего наипаче надлежит помышлять о солдатах, кои без
того, быв часто повергаемы великим трудам и отягощениям, тратят бодрость и силы сердца. Унылое же войско не токмо бывает неспособно к трудным предприятиям, но и легко подвергается разным болезням».
— Подлец!..
говорю я, кто рассказывает так о женщинах. Если же, вдобавок, он, как ты, врет,
то подлец — вдвойне!..
— По крайней мере умру в моем Николаеве, —
говорил он, — а
то место сие, наполненное трупами человеческими и животных, более походит на гроб, нежели на обиталище живых…
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.