Неточные совпадения
Григорий Александрович взял книгу и так быстро пробежал
все сочинение, что казалось
только перелистал ее.
— Вот глупости! Разве ты не знаешь, что княжна Несвицкая самая богатая невеста не
только в Москве, но, пожалуй, и во
всей России.
Он окружил его
всеми возможными роскошью и удобствами, он расточал ему свои ласки, об нем
только и заботился, об нем
только и говорил, ему он
только и улыбался.
Собрания при дворе разделялись на большие, средние и малые. На первые приглашались
все первые особы двора, иностранные министры, на средние — одни
только лица, пользовавшиеся особенным благоволением государыни. На малые собрания — лица, близкие к государыне.
— А еще легче исполнить!.. — с раздражением воскликнул князь. — С помощью этого можно исполнить
все, если
только человек не глуп, как пробка…
С другой стороны, Степану был дорог князь Андрей Павлович. Он любил его не
только как своего барина, а как товарища детства, друга, родного человека. Для него он готов был на
все. Он обещал оправдать его доверие и… оправдать его, хотя бы за это ему пришлось поплатиться гееной огненной.
В доме
все завыли и заохали. В числе сочувствующих несчастию был и Степан Сидорыч,
только что вернувшийся со свидания с повивальной бабкой, соглашавшейся помочь его сиятельству за тысячу рублей,
только чтобы «без риску» и «под ответ не попасть».
Работая уже несколько недель над приисканием безопасного способа исполнить страшное поручение своего барина, и работая безуспешно, осенившая его мысль при виде мертвого ребенка, разрешающая
все сомнения и долженствовавшая привести
все дело к счастливому концу, до того поразила его, что он тотчас полез с предложением уступить ему мертвого младенца к Фаддею Емельяновичу, не приняв во внимание, что подобное предложение, в свою очередь, должно было поразить старика своею необычайностью, и последний, несмотря на соблазнительный куш, не
только откажется, но доведет этот разговор до сведения своей барыни.
Степан Сидоров
все это сообразил
только тогда, когда уже старик, снова войдя в людскую, сказал осторожно и мягко...
План Степана Сидоровича относительно подмены ребенка показался ей не
только исполним, но и чрезвычайно удобным в том отношении, что она всегда будет в состоянии возвратить ребенка его матери и раскрыть гнусный поступок князя и его слуги. Для
всего этого ей нужно было посоветоваться с сыном, которому она подробно и опишет
все происшедшее здесь и сделает так, как он ей укажет.
— Тогда знайте, что
все старое по-старому: лишний поклон — и коляска подвезена;
только не проговоритесь, не забудьте обещания.
Я обязан служить государыне и моей благодетельнице, и так благодарность моя тогда
только изъявится во
всей своей силе, когда мне, для славы Вашего Величества, удастся кровь пролить.
Он, ехал к Дарье Васильевне, хотел ей отдать
только половину, а теперь приходится их
все возвращать князю — своими руками отдавать свое счастье.
—
Все записано верно, никаких обстоятельств из обоих действий не скрыто и не ослаблено,
только «хытра пысака що зробыв». Худые дела Сечи написал строка от строки пальца на два и словами величиной с воробьев, а что доброго сделала Сечь — часто и мелко, точно песком усыпал. От того наши худые дела занимают больше места, нежели добрые…
Только одна надежда, что не выдаст Грицко Нечеса.
А могли бы ухватиться хоть за ногу, стащили бы сейчас вниз и растоптали бы с наслаждением, потому-то и презираю я их
всех, потому-то вышучиваю с ними шутки, какие
только моей душе хочется…
И говорю я ему: «Ну, братец, с тобой я буду играть
только в плевки; приходи завтра…» Прибегает чуть свет… «Плюй на двадцать тысяч, сказал я ему…» Он собрал
все свои силы и плюнул, вон в тот самый дальний угол попал…
Он понимал, что у трона великой государыни он стоит целой головой выше
всех других сановников, мало того, что эти сановники пресмыкаются у его ног
только потому, что он взыскан милостями императрицы; и при малейшем неудовольствии с ее стороны готовы первыми бросить в него грязью.
«
Только напрасно его светлость с ним церемонится… И так пикнуть бы не смел у меня… За счастье должен почесть, холоп! Тогда я кондитерскую продам, ну ее… Одно беспокойство… На серебре да на золоте буду есть… И красавец он писаный… Тогда, как я близко поглядела на него, у меня
все поджилки затрепетали… Не молода я… Ну да что же, умный мужчина завсегда понимает, что женщина в летах не в пример лучше зеленой девчонки…» — продолжала мечтать она.
Дарья Васильевна, не находя поддержки для строгости в сыне, от которого они
все зависели, смотрела сквозь пальцы не
только на поведение его, но и его любимиц — своих внучек.
Хотя он
только изредка посещал вверенные ему области, но это не мешало ему распоряжаться
всем из Петербурга и отсюда же зорко следил за точным исполнением его распоряжений.
— За
все… Да кто его любит…
Только двое…
Все они были против трактата,
только один Потемкин поддерживал домогательство Сегюра.
В нем, простом человеке, нравственное чувство было гораздо развитее, нежели не
только у его жены, но у
всего тогдашнего так называемого «общества», в примерах которого она почерпнула и свой нравственный кодекс.
Его даже смутила мысль, что эта женщина, так охотно продающая свою дочь, могла продать себя и ему за деньги, —
только продать, так как
все деньги перешли к ней.
— Да то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь
всему делу… Мужчина такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби
только самое себя… Чай, если бы он, такой красивый да статный, не светлейшим бы был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
Она
только временно наезжала в Петербург и жила
все время за границей, где занималась образованием своего единственного сына.
— С чего же тебе, дурочка, скучно… кажись,
все у тебя есть, и наряды, и золото, и лакомства, разве
только птичьего молока не достать…
От наблюдательности государыни, несмотря на приготовленные народные встречи, не ускользало ничего — она выносила из
всего того, что видела, знание, не
только казовой стороны своего государства, но и старательно от нее скрываемую оборотную сторону медали.
Весь вечер
только и было речи о казаках.
Летом 1787 года, когда императрица
только что успела вернуться в Петербург, султан прислал послу нашему, Булгакову, ультиматум, в котором требовал: выдачи молдавского господаря Маврокордато, нашедшего приют в России; отозвание из Ясс, Бухареста и Александрии русских консулов; допущения во
все русские гавани и торговые города турецких консулов; признание грузинского царя Ираклия, поддавшегося России, турецким вассалом и осмотр
всех русских кораблей, выходящих из Черного моря.
На другой день, надев парадный мундир, во
всех орденах, окруженный блестящим штабом, князь отправился осматривать
только что заложенный на берегу Черного моря редут, почти под самыми стенами Очакова.
— Ну, так мы его вам доставим, — продолжал Маролль. — Нет ли у вас здесь сочинения Вобана и Когорна? Не худо бы иметь также Реми и прочитать
все то, что я несколько забыл или даже не так твердо знал, потому что, в сущности, я
только инженер мостов и дорог.
Взятие Очакова произвело потрясающее впечатление не
только в Петербурге и Константинополе, но и во
всей Европе.
Не
только отдав
все распоряжения, но и убедившись в их точном исполнении, светлейший отправился в Петербург, куда призывала его императрица, обрадованная взятием Очакова, оправдавшим ее надежды «друга и ученика».
После того было еще четверо детей — три мальчика и одна девочка, и
все они умирали, не дожив до году,
только последняя девочка жила до семи лет… жила бы и до сих пор, здоровая была такая, да ее забодала корова.
— Коли искреннее раскаяние чувствуешь… Бог простит… Он милостив… «Не до конца прогневается, ниже век враждует». В писании сказано… Не мне отговаривать тебя от твоего подвига… Сам Господь, быть может, вразумил тебя…
Только вот что… княгинюшке своей ты
все это расскажи, может, она сыночка своего и найдет…
Все уходили с радостными, веселыми лицами из того дома, куда еще недавно загоняли людей
только нужда и безысходное горе.
— Простите меня, ваше сиятельство, простите окаянную,
всю остатнюю жизнь буду замаливать грех свой перед Господом,
только коли вы не простите, не простит и Он, милосердный.
Ответ, по мнению Потемкина, мог быть
только утвердительным, а потому в ожидании его был приготовлен великолепный обед, к которому были приглашены генералитет и
все почетные особы, принадлежавшие к свите светлейшего.
Головатый привел их в залу и построил в одну шеренгу.
Все они были оборванцы, ощипаны, в рубищах. Некоторые не имели даже рубашек, не
только платья и обуви.
Только в двух стах шагах от Измаила нападающие были встречены адским огнем со
всех батарей и со
всего вала.
Заботы в такой неизвестности погрузили меня в несказанную слабость. Лишась сна и пищи, я хуже младенца.
Все видят мое изнурение. Ехать в Херсон, сколь ни нужно, не могу двинуться; в подобных обстоятельствах скажите
только, что вы здоровы».
Михаил Никитич Кречетников, зная хорошо Григория Александровича, приказал, на всякий случай, приготовить на каждой станции
все, что
только могло удовлетворить причудливый вкус князя.
— Тульские гольцы теперь
только из воды, а калачи еще горячие. Право,
все это стоит внимания вашей светлости.
Не
только служившие при князе лица, но даже
все вельможи и иностранцы без изъятия должны были приноравливаться к его характеру, если не хотели навлечь на себя его неудовольствия и гнева.
Как
только силы ему позволяли, он тотчас же выезжал и без разбора ел
все, что нравилось. Скорое выздоровление производило в Потемкине чрезвычайную радость.
— Мир… — заскрежетал зубами Потемкин, — мир! Я не хочу мира! Этот мир опозорит меня в глазах
всего света… Я хочу войны, жесткой, упорной, неумолимой… и хоть бы мне пришлось вести ее на свой счет, я продал бы свое последнее имение и отдохнул
только в Царьграде…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.