Неточные совпадения
Вскоре, кроме
того, Потемкин был отправлен курьером в Стокгольм, для извещения русского посла, графа Остермана, о совершившейся перемене в правлении. Там, между прочим, один из шведских вельмож, показывая королевский дворец, ввел его в залу,
где хранились трофеи и знамена, отнятые у русских.
Фаддей Емельянович возьмет, положит в сторону всегда вертевшийся в руках его чулок со спицами, расседлает нос от окуляров, скинет с гвоздика свой неизменный длиннополый сюртук и ваточный картуз, наденет, и вот они рука в руку идут в кладовую,
где хранятся травник и другие целебные настойки, откуда через несколько времени возвращаются домой, хотя и
тем же порядком и с
тою же любовью, как пошли, но уже со значительно разрумянившимися носами и уже не
тою твердою походкою.
Из кабинета государыня переходила в парадную уборную,
где представлялись ей некоторые вельможи в
то время, когда ей убирали голову.
Светлым лучом среди этого рокового, беспросветного мрака являлись
те месяцы надежды на новое материнство, увы, надежды, похороненной под деревянным крестом в отдаленной аллее сада, в
той самой аллее,
где она еще ребенком любила шутя прятаться от старушки-няни.
Один богатый молодой офицер, одержимый недугом честолюбия, купил за большие деньги у своих товарищей право бессменно провести трое беспокойных суток в приемной князя, часто страдавшего бессонницей и катавшегося иногда в такое время на простой почтовой телеге
то в Ораниенбаум,
то в Петергоф,
то за тридцать пять верст по шлиссельбургской дороге в Островки,
где и поныне возвышаются зубчатые развалины его замка.
Калисфения Фемистокловна переехала из Аничкова дворца в нарочно выстроенный собственно для нее и роскошно отделанный в греческом вкусе домик на одной из отдаленных линий Васильевского острова, в
тот самый,
где мы застали ее в начале нашего правдивого повествования.
— Я, матушка, — говорил он ей, — прошу воззреть на это место (
то есть Севастополь) как на такое,
где слава твоя оригинальная и
где ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут ты не следуешь по стезям другого».
Светлейший, между
тем пребывавший в Кременчуге,
то в Херсоне, тотчас вступил в переговоры с крымскими, ногайскими и кубанскими мурзами, и
где увещаниями,
где золотом,
где угрозами, убедил их покориться России.
Все это, по собственному сознанию Булгакова, было сделано им благодаря наставлениям и указаниям Григория Александровича, хотя последний скромно отказывается от этого в письме к Булгакову,
где он, между прочим, писал: «Вы приписываете это мне и
тем увеличиваете еще более заслуги ваши! Все от Бога; но вам обязана Россия и сами турки; ваша твердость, деятельность и ум отвратили войну. Турки были бы побеждены, но русская кровь также бы потекла».
Наконец, он не только сделался сам невнимателен к государыне, но даже уехал из Царского Села,
где в
то время была императрица, в Петербург и бросился в вихрь удовольствий, казалось, только думая, как бы повеселиться и рассеяться.
«Частная жизнь коронованной особы может и не появляться на страницах истории; но такой небывалый еще выбор лица для государственной должности непременно подвергнет ее осуждению: сама природа, сотворив княгиню женщиной, в
то же время отказала ей в возможности сделаться директором академии наук. Чувствуя свою неспособность, она сама не захочет быть членом какого-либо ученого общества, даже и в Риме,
где можно приобрести это достоинство за несколько дукатов».
Перед изумленными путешественниками на месте,
где за семьдесят лет перед
тем была лишь пустынная степь и развалины, предстала крепость, арсенал со множеством пушек, три готовых на верфях корабля, несколько церквей, красивые здания, купеческие суда в прекрасном порту, словно как из земли выросший новый город, богатый и многолюдный.
Сев снова в карету, государыня со свитой отправились к
тому месту,
где были разбиты прелестные палатки для обеда.
Я слышу и все сие с молчанием и у себя на уме думаю: был бы мой князь здоров,
то все будет благополучно, если бы
где и вырвалось что неприятное.
Если бы следовало мне только жертвовать собой,
то будьте уверены, что я не замешкаюсь ни минуты; но сохранение людей, столь драгоценных, обязывает идти верными шагами и не делать сомнительной попытки,
где может случиться, что потеря несколько тысяч пойдет не взяв, и расстроимся, так что, уменьшив старых солдат, будем слабее на будущую кампанию.
— Что тягаться… Ведь номерок и
то своей рукой записал… Где-ж доказать… Квартальный им свой человек… Ишь перед вдовой рассыпается… Чувствует, что перепадет… Иродово племя…
— Говори, Аннушка, говори… Что сделано,
то не вернешь… Я много страдала, все вынесла… и это вынесу…
Где он,
где мой сын… Вот о ком написал мой муж перед смертью.
В степях Бессарабии, на
том месте,
где умер «князь Тавриды», возвышается небольшая пирамида.
На другой день ее нашли повесившеюся на шелковом шнурке в
том самом будуаре, служившем алтарем поклонения ее исчезнувшей красоты,
где было принесено столько жертв,
где несколько томительно-сладких минут провел Владимир Андреевич Петровский-Святозаров.
Над землей поднимается пар только там, где есть вода, — над ручьями, над болотами, над прудами и реками, больше всего над морем. Если бы ветру не было, пары не ходили бы, а собирались бы в тучи над водой и падали бы опять там, где поднялись. Над ручьем, над болотом, над рекой, над морем был бы дождь, а на земле, на полях и лесах дождя бы не было. Ветер разносит тучи и поливает землю. Если бы ветра не было,
то где вода, там бы было больше воды, а земля вся бы пересохла.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Он в
том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В
то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в
том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Еще бокалов жажда просит // Залить горячий жир котлет, // Но звон брегета им доносит, // Что новый начался балет. // Театра злой законодатель, // Непостоянный обожатель // Очаровательных актрис, // Почетный гражданин кулис, // Онегин полетел к театру, //
Где каждый, вольностью дыша, // Готов охлопать entrechat, // Обшикать Федру, Клеопатру, // Моину вызвать (для
того, // Чтоб только слышали его).