Неточные совпадения
Это
был подвижный человек, лет сорока семи, среднего роста, с добродушно-хитрым татарским выражением лица. Уроженец Казани, он учился в тамошней гимназии и
начал службу в канцелярии графа Панина в первую турецкую войну, перешел потом к московскому главнокомандующему князю Долгорукову-Крымскому, который назначил его правителем своей канцелярии и выхлопотал чин премьер-майора.
Понятно, что отсутствие пудры на голове, видимая причина
начала припадка,
была только той каплей, которая переполнила сосуд.
Начало непонятных припадков нелюдимости, доходившей до болезненного состояния, надо искать в более отдаленном от описываемого нами времени жизни Григория Александровича Потемкина.
— Твои вчерашние слова, милая Клодина, ужасно обеспокоили меня, —
начала княгиня Зинаида, когда подруга удобно уселась в кресле. — Я продумала о них всю ночь… У тебя
есть, верно, передать мне что-нибудь очень важное?
— Милостивый государь! Я клянусь вам, что я эту барыню… —
начал было молодой человек, но не успел окончить фразы.
Мечты честолюбца исполнялись: первый самый трудный шаг —
начало было сделано. Он стал известен государыне, которая невольно обратила внимание на величественного конногвардейца, образованного и остроумного.
Заподозренных окружающих княгиню арестуют,
начнут от них допытываться истины и,
быть может, даже наверное, допытаются. Конец обнаруженной нити доведет до него, Степана, и до самого князя, а таким делам и сама государыня не потатчица, не посмотрит на сиятельное лицо, а упечет туда, «куда Макар и телят не гонял!»
В этом домике все
было по-старому, как будто жизнь, вошедшая в него в
начале восемнадцатого века, забылась в нем и оцепенела; мебель, домашняя утварь, прислуга и, наконец, сама Дарья Васильевна, в ее шлафроке на вате и чепце с широкими оборками — все носило на себе печать чего-то, существовавшего десятки лет без малейшего изменения, старого, но не стареющего.
В
начале царствования императрицы Екатерины Калисфении Мазараки
было уже далеко за тридцать лет.
— Уж на что печальнее для честной женщины, матери… —
начал было Степан Сидорович.
Начинать же войну с последней, не обеспечив себя со стороны соседних держав и особенно Австрии,
было немыслимо.
— Да то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина такой помыкать
начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай, если бы он, такой красивый да статный, не светлейшим бы
был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
Начались толки и пересуды. Новую счастливицу
начали встречать завистливыми взглядами. Екатерина Васильевна, не любившая ни интриг, ни сплетен,
была очень рада оставить двор, когда вскоре после этого ее муж получил место посланника в Неаполь.
— Княгиня… —
начал было Сандомирский.
«Сын сказал ей, что и сегодня вечером он
будет дома и зайдет к ней… —
начала размышлять она. — Поговорить с ним… Нет… Нет, он даже не должен знать, что она получила сведения. Он
будет допытываться от кого… Догадается… Это приведет к ссоре между ним и графом… Граф такой милый… Она и князю Григорию Александровичу скажет завтра, чтобы он действовал от себя… ведь она… его…»
— Жила она у вас в деревне, как вы на сносях
были, ваше сиятельство, — медленно
начала Анфиса и вдруг остановилась…
Начало этой кампании
было, таким образом, много счастливее
начала первой.
Потемкин встрепенулся, как бы от сна и
начал завтракать. Его примеру последовала и свита, и скоро яичница, а за ней и другие кушанья
были истреблены по-военному.
Редька ему чрезвычайно понравилась; но он, к удивлению всех, взял, вслед за тем, свежий ананас, разрезал его пополам и
начал есть, заметив...
Василий Степанович Попов, отлично изучивший все привычки светлейшего, никогда и ни в каком случае не
начинал говорить первым и не осмеливался напоминать ему о каком-либо деле, которое он почему бы то ни
было медлил исполнять, потому что князь, никогда и ничего не забывавший, терпеть не мог напоминаний.
Он
начал поднимать этот престиж, стараясь при всяком случае намекнуть, что он
был близок к «жар-птице», но что она ему надоела.
В тот самый день, с которого мы
начали наше правдивое повествование, у князя Василия Андреевича Святозарова
был товарищеский обед, обильно политый всевозможными винами.
Двое из товарищей графа Сандомирского и князя Василия сами вызвались
быть секундантами и
начали говорить, что дуэль надо отложить до более удобного времени и назначить в более удобном месте.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.