Неточные совпадения
Вся кровь бросилась в голову молодому офицеру. Сначала, впрочем, он этому не поверил, потом невольно поддался мысли
о возможности такого внимания.
На другой день
весь Париж толковал уже
о странной фантазии русского вельможи — прислать своего адъютанта в столицу Франции за парой башмаков.
Все присутствовавшие по очереди спешили распорядиться
о скорейшем удовлетворении желания светлейшего.
«Вот тебе и карьера, вот тебе и мечты
о покровительстве всесильного,
о придворной жизни, красавицах… — думал совершенно упавший духом молодой человек. — Красавицы! — он вспомнил коварную брюнетку и ее жгучий поцелуй. — Попутал бес, в какую попался кашу; может,
всю жизнь придется расхлебывать…» — пронеслось у него в голове.
— Нет, нет,
все кончено! Она жена другого…
О, если бы я смел с ней поговорить, если бы я мог ей сказать…
— Твои вчерашние слова, милая Клодина, ужасно обеспокоили меня, — начала княгиня Зинаида, когда подруга удобно уселась в кресле. — Я продумала
о них
всю ночь… У тебя есть, верно, передать мне что-нибудь очень важное?
—
О, я теперь
все поняла! — воскликнула княгиня, закрыв лицо руками.
Один преданный друг считает своей священной обязанностью предупредить вас
о деле, которое касается вашей чести и семейного счастья и которое известно уже
всему Петербургу.
— Но если это правда! — прошептал он. — У меня нет врагов! И притом этот подробный адрес… Нет, это, должно быть, правда… Она не любит меня…
О, позор, позор! Обманут, обманут ею…
О, несчастная, презренная женщина… Ничто не удержало ее, бесстыдную, от преступной страсти — даже мысль
о своем ребенке не могла спасти ее! Она украла мою честь и покрыла позором мое имя и колыбель своего ребенка… А я… я любил ее так искренно… Я
все еще люблю ее и теперь!..
О, как справедливо было мое подозрение… Это ужасно, ужасно!
Она
вся дрожала при этом воспоминании. Вдруг ей пришла на память графиня Клодина. Лицо княгини исказилось от внутреннего волнения.
О, как она ненавидела теперь эту женщину!
Весть
о самоубийстве офицера на Васильевском острове, доложенная в тот же день государыне полицмейстером, облетела быстро
весь город и достигла графини Переметьевой и князя и княгини Святозаровых — этих трех лиц, которые знали более по этому делу, нежели петербургская полиция.
Аннушка, хотя и знала от прислуги
о размолвке между княгиней и князем, но
все же сделала удивленный вид и остановилась, как бы не поняв приказания.
Чутким сердцем понял он, в связи с рассказом
о жизни княгини, слышанном им от графини Переметьевой,
всю разыгравшуюся семейную драму в доме князя Святозарова.
Она вспомнила усиленные просьбы сына по возможности сообщать ему подробные сведения
о княгине и
о том, получает ли она какие-либо вести от своего мужа, то есть князя Андрея Павловича, камердинер которого теперь лежал у ее ног, и решила выпытать от последнего
всю подноготную.
«Обширные и дальновидные замечания»,
о которых говорит Румянцев, вероятнее
всего, были те грандиозные планы восторженного фантазера Потемкина, которые вылились впоследствии в форму знаменитого «греческого проекта», пугавшего так Европу в прошлом столетии и стоящего еще и теперь перед ней грозным привидением в образе «восточного вопроса».
Получив от сына пространный ответ на свое не менее пространное письмо
о случае с ребенком ангела-княгинюшки, Дарья Васильевна Потемкина буквально исполнила
все, что писал ей Григорий Александрович.
Жизнь Дарьи Васильевны Потемкиной тоже шла своей обычной колеей. Она
вся была поглощена заботами
о новом жильце старого дома — Володе.
Разрешение было дано и, как мы уже сказали, слух
о том, что Потемкин идет в монахи, взволновал
весь Петербург.
Его мать, игравшая главную роль в деле похищения его ребенка — ребенка княгини, — продолжал подсказывать ему ревнивый голос, — может, конечно, написать или рассказать сыну обо
всей этой грустной истории, тем более для него интересной, что он близко знал одно из ее действующих лиц — княгиню, был влюблен в нее и хотя благоразумно воздержался, по ее словам, даже и от минутного свиданья с нею наедине, но
все еще сохранил
о ней, вероятно, в сердце некоторое воспоминание.
Не потому, чтобы его кто-нибудь не допускал до дела, нет, он сам забыл
о каком-либо деле, он ходил как в полусне, без мысли, без забот,
весь отдавшись одной поглотившей его страсти, страсти к жене.
Подробно рассказал Степан Сидоров свою последнюю поездку в Чижово, свой разговор с Дарьей Васильевной Потемкиной, ее ответ и преступную мысль при поездке туда удержать половину капитала, а по возвращении утаить
все деньги, что и было им исполнено, путем выдуманного рассказа
о смерти ребенка.
С присущим ей умом и тактом, стороной, осторожно, старалась Екатерина Романовна выпытать у Потемкиной
все, что та знает
о рождении Зинаидой Сергеевной мертвой дочери.
Надо заметить, что, несмотря на замкнутость жизни молодой Калисфении, ее мать,
все еще мечтавшая
о победах над мужскими сердцами, имела обширный круг знакомств среди блестящей молодежи Петербурга.
Вся столовая посуда и белье каждый раз были совершенно новые и после обеда отдавались в подарок хозяевам, на память
о посещении высокой гостьи.
Что бы ни писали современники, а за ними и потомки,
о будто бы непроизводительно истраченных громадных суммах на это путешествие государыни, тяжелым бременем упавших на состояние русских финансов, путешествие это несомненно послужило ко благу
всех губерний и областей, через которые проезжала императрица, потому что обогатило их.
Утро 5 мая было великолепно, но с полудня небо стало покрываться тучами, которые делались
все чернее и чернее, подул сильный ветер и волны сердито бурлили и с силою разбивались
о борта галер, сильно накреняя их то в ту, то в другую сторону.
Весь вечер только и было речи
о казаках.
Сопровождавшие Екатерину посланники разнесли в своих письмах по
всем странам
о могуществе великолепного князя Тавриды.
Григория Александровича смущали, во-первых, преувеличенные слухи
о минах, устроенных французскими инженерами, и он ожидал получения из Парижа верного плана крепости со
всеми ее минными галереями, а во-вторых, и главным образом он слишком дорожил кровью солдат.
Среди праздников и разного рода чудачеств проводил время осады главнокомандующий, казалось, забывая
о деле, а между тем часто в самом разгаре пира делал распоряжения, поражавшие
всех своею обдуманностью и знанием расположения предводимых им войск.
Австрийцы потерпели во
всех своих предприятиях полнейшую неудачу, император Иосиф, лично предводительствовавший армией, был разбит турками и, возвратясь в столицу, помышлял уже не
о победах, а
о защите собственных владений.
— Василий Степанович, — обратился он к Попову, — старого поставщика долой, рассчесть, он испортился, а Яковкина на его место, он первой гильдии купец здешней губернии. Растолкуй ему, в чем дело. Для первых оборотов дать ему деньги взаймы, дать
все способы.
Все бумаги приготовить и представить мне. Ну, Яковкин! Теперь ты главный подрядчик. Поздравляю!.. Э, Василий Степанович! А что
о старике?
Разговор со старушкой, с год как поселившейся у ней, странницей Анфисой, оставленной Анной Филатьевной для домашних услуг, «на время», «погостить», как утверждала сама Анфиса,
все собиравшаяся продолжать свое странствование, но со дня на день его откладывавшая, вертелся
о суете мирской.
— Слушай и не перебивай, я тебе, как на духу, во
всем откроюсь, тогда ты сама скажешь, что мне остаток своих дней не
о мирском, а
о небесном думать надо…
— Обведет это тебя глазками, точно
всю душу высмотрит! — говорили
о ней обращавшиеся к ней бедняки. — И соврал бы ей, грешным делом, да язык не поворачивается; чуешь, сердцем чуешь, что ей, ангелу, ведомо, с горем ты тяжелым пришел али с нуждишкой выдуманной, от безделья да праздношатайства.
У княгини, прежде
всего, мелькнула эта мысль. Она навидалась разного рода странниц. Мысленно укорила она себя за нехорошую мысль
о ближнем и, видя, что Аннушка стоит перед ней с остановившимся взглядом, видимо, ничего не понимая из совершающегося вокруг нее, уже более мягко обратилась к Анфисе.
— Говори, Аннушка, говори… Что сделано, то не вернешь… Я много страдала,
все вынесла… и это вынесу… Где он, где мой сын… Вот
о ком написал мой муж перед смертью.
«Помилуй, Бог, — говаривал он
о них, — это моя семья, мои дети! Я с ними пройду
весь свет, принесу Царьград на плечах и сложу у ног моей матушки-царицы».
Все хотели посмотреть на человека, на которого обращено было внимание
всех и слава
о котором гремела по
всей обширной России.
Василий Степанович Попов, отлично изучивший
все привычки светлейшего, никогда и ни в каком случае не начинал говорить первым и не осмеливался напоминать ему
о каком-либо деле, которое он почему бы то ни было медлил исполнять, потому что князь, никогда и ничего не забывавший, терпеть не мог напоминаний.
Из письма Григория Александровича она поняла, что последний
все время заботился
о Володе, как уже она мысленно называла своего сына и, несомненно, сделал его достойным имени, которое он будет носить.
Княгиня припоминает
все подробности
о ее неожиданно найденном сыне, рассказанные ей Григорием Александровичем, несколько раз посетившим ее по приезде в Петербург после падения Измаила.
Разговор зашел
о необыкновенном молчании князя Репнина по поводу военных действий с турками. Больше
всех возмущался поведением Репнина Нарышкин.
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей, вот они здесь, это я нарочно… Ты вот говоришь, что Репнин вестей не шлет и здесь ничего
о войне неизвестно! А как же быть известным, коли
все репнинские вести, как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
Она призвала к себе Василия Степановича Попова и приказала ей немедленно доставить
все пакеты Репнина, а затем сама приехала к Потемкину и объявила князю в решительных выражениях
о необходимости отъезда в армию.
Народ стоял толпами; горесть была написана на
всех лицах, преимущественно военные и молдавские бояре проливали слезы
о потере своего благодетеля и защитника.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной //
О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И
всё одно и то же квакать, // Жалеть
о прежнем,
о былом: // Довольно, пойте
о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,