Фаддей Емельянович возьмет, положит в сторону всегда вертевшийся в руках его чулок со спицами, расседлает нос от окуляров, скинет с гвоздика свой неизменный длиннополый сюртук и ваточный картуз, наденет, и вот они рука в руку идут в кладовую, где хранятся травник и другие целебные настойки, откуда через несколько времени возвращаются домой, хотя и тем же порядком и с тою же любовью,
как пошли, но уже со значительно разрумянившимися носами и уже не тою твердою походкою.
Неточные совпадения
Он на минуту остановился,
как бы для того, чтобы собраться с мыслями, затем твердою походкою
пошел по деревянным доскам, заменяющим тротуар.
Он решил
идти наугад, так
как совершенно не знал ни местности, где он находится, да, впрочем, и это знание мало бы помогло ему, так
как уже известно читателям, он был в Петербурге первый день.
Гриц, которому
шел в это время шестнадцатый год, скоро освоился в чужом доме: подружился с четырнадцатилетней Настей, сумел привязать к себе Ивана Дементьевича и сделался в доме
как родной.
— Это зависит от того,
как ты на это взглянешь… Дело
идет о сохранении твоего спокойствия, даже о предупреждении опасности.
Вскоре пришло и второе письмо, в котором Дарья Васильевна уже прямо хвасталась пред сыном своею близостью к княгине Святозаровой: «Взяла она меня, старуху, к себе в дружество, — писала она и в доказательство приводила то обстоятельство, что княгиня поведала ей, что “она четвертый месяц
как беременна”. —
Как она, голубушка, радуется, сына-то у ней муж-изверг отнял, Господь же милосердный
посылает ей другое детище,
как утешение», — кончала это письмо Дарья Васильевна.
— Посмотрите,
какое множество знаков
славы и чести наши предки отняли у ваших! — сказал вельможа.
Но, несмотря на это, возвышения в чинах Григорий Александрович,
как мы уже имели случай заметить,
шли далеко не быстро, — государыня, видимо, испытывала его.
Разрешение было дано и,
как мы уже сказали, слух о том, что Потемкин
идет в монахи, взволновал весь Петербург.
Екатерина знала своего «ученика»,
как она любила называть Потемкина. Она утешала его искусно нарисованной картиной
славы и бессмертия на страницах истории. Он должен жить и работать не для себя, а для России. Таков был смысл слов великой монархини. Императрица оставила Григория Александровича совершенно изменившимся.
—
Какой же ты должен быть здоровяк! — произнес Потемкин и
пошел отдыхать.
Степан Сидоров, зная любовь своей жены к ее дочери, со страхом
шел домой и обдумывал,
как ему объявить непременную волю светлейшего князя.
— Я, матушка, — говорил он ей, — прошу воззреть на это место (то есть Севастополь)
как на такое, где
слава твоя оригинальная и где ты не делишься ею со своими предшественниками; «тут ты не следуешь по стезям другого».
Поверьте, что вы сим приобретением бессмертную
славу получите и такую,
какой ни один государь в России не имел.
Если на лучезарное, полное блеска и
славы жизненное поприще светлейшего набегали,
как мы знаем, тучки нерасположения государыни и гнетущих воспоминаний юности, то над головами других наших героев разразились черные, грозовые тучи.
Хриплый, стонущий кашель
шел как бы из совершенно пустой груди и от его приступов тряслось все исхудалое тело несчастного пропойцы.
— Я вот, матушка, по весне по святым местам
пойду, может, со мной
какие жертвы угодникам Божиим
пошлешь.
—
Пойдем, Анфисушка,
пойдем… Только вот с этими закладами справиться, с завтрашнего дня, чай, ходить начнут узнавать, что и
как…
— Бог и
послал тебя мне, Анфисушка… Не расскажи ты мне про этого несчастного солдатика, может ничего такого, что теперь случилось, и не было, а теперь у меня с души точно тяжесть
какая скатилася, а
как исповедаюсь с тобой вместе перед княгинюшкой, паду ей в ноги, ангельской душеньке, да простит она меня, окаянную, и совсем легко будет… Силы будут остатные дни послужить Господу…
Зинаида Сергеевна Святозарова сравнительно успокоилась за своего сына. Урок, данный ему Потемкиным —
какой именно, княгиня не знала — видимо,
пошел впрок.
Посылая князю эти медали государыня, между прочим, писала ему: «Я в них любовалась
как на образ твой, так и на дела того человека, в котором я никак не ошиблась, знав его усердие и рвение ко мне и к общему делу, совокупленное с отличными дарованьями души и сердца».
Таким образом, во время описываемой нами войны с турками имя Суворова уже было окружено ореолом
славы — он был генерал-поручиком и участвовал,
как мы знаем, в сражениях при Кинбурне и осаде Очакова.
Представь последний день природы,
Что пролилася звезд река,
На огнь
пошли стеною воды,
Бугры взвилися в облака;
Что вихри тучи к тучам гнали,
Что мрак лишь молнии свещали,
Что гром потряс всемирну ось,
Что солнце, мглою покровенно,
Ядро казалось раскалено:
Се вид,
как вшел в Измаил Росс.
— Постой, Лев Александрович, не надо ножей, вот они здесь, это я нарочно… Ты вот говоришь, что Репнин вестей не
шлет и здесь ничего о войне неизвестно! А
как же быть известным, коли все репнинские вести,
как у меня ножи, у светлейшего Григория Александровича под спудом лежат.
Неточные совпадения
Привычка усладила горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну,
как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда
пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж
как боялась я! // Да,
слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое
как маков цвет». —
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. //
Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так
пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, //
Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Она его не замечает, //
Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все
шлют Онегина к врачам, // Те хором
шлют его к водам.