Неточные совпадения
Гармоническое сочетание линий, изящество форм, не исключавшие некоторой полноты — таковы были отличительные черты этой удивительной женщины; дальность расстояния не мешала ему любоваться ею, но он догадывался,
что она выиграла еще более,
если бы было возможно посмотреть на нее поближе.
— Я не виновата… Меня задержали в театре… Как нарочно, явились на поклон… и я уехала почти последняя… А знаешь, с моей стороны это ужасная смелость…
Что если узнает князь…
— Он вышел от нее, приехав к ней из театра… Я видел его в театре и не мог ошибиться… Это он… Исполняя поручение светлейшего, я привез его прямо сюда… Вы разве не знаете,
что светлейший пригрозил ему,
что если он еще раз будет у ней, он его на ней женит, а мне поручил следить за ним… Молодой князь, казалось, образумился и, боясь исполнения угрозы, оборвал связь… Но сегодня, видимо, не выдержал и, получив от нее записку, помчался… а я за ним… Прождал я, пока они там амурились, и захватил его… при выходе…
— Пусть будет по-твоему, — ответил Потемкин, —
что я летел на почтовых. А все-таки я прочитал твои книги от доски до доски;
если не веришь, то изволь, профессорствуй; взбирайся на стул вместо кафедры, раскрой любую из своих книг и спрашивай громогласно, а я отвечу без запинки.
—
Если ты это сделал, то поступил более
чем нехорошо… нечестно… Графиня Анна Ивановна, конечно, доверяя мне, смотрела сквозь пальцы на частые посещения моей квартиры ее племянницей… Ты сделал меня невольным нарушителем доверия ее сиятельства, ты, в благодарность за мою ласку, за любовь к тебе, как к сыну, опозорил мои седины.
— Ты доверила мне часть своей тайны, милая Зина, но сказала, с понятной сдержанностью, не все… Но настоящая дружба проницательна… Ты простишь меня,
если я тебе скажу,
что я все узнала.
— Подумай,
что может произойти,
если между отчаянно влюбленным Потемкиным и твоим мужем произойдет стычка.
— Клодина,
если он там не ждет, для
чего же мы едем в такую даль, на Васильевский…
Если она решилась на это роковое, устроенное графиней свидание, то только для того, чтобы спасти своего мужа от безумной выходки влюбленного в нее Потемкина, а теперь этот муж, убийца ни в
чем неповинного человека, смел бросать ей в глаза обвинение в неверности.
За
что же они пострадают за него,
если его труп найдут здесь и начнется следствие?
—
Если вы думали,
что я опозорила ваше имя, зачем вы не убили и меня?
—
Что же надо делать с ребенком,
если удастся украсть его?
Что если князь отнимает у матери своего собственного ребенка,
что если он его осуждает из пустого подозрения на низкую долю? Тогда ведь поступок его, Степана, является еще более чудовищным. Тогда ведь это такой грех, которому нет и не может быть прощения.
Но кроме этой «геены», которая в уме Степана стала представляться для него неизбежной, но с которой он, в силу своей любви к князю, почти примирился, есть и другой суд, суд земной, суд более близкий, суд, который будет вместе с тем означать,
что поручение им неисполнено, так как
если он будет уличен в краже ребенка, права последнего будут восстановлены.
Степан Сидорович стоял ни жив ни мертв; он чувствовал,
что почва ускользает из-под его ног,
что так быстро и так хорошо составленный план рушится…
Если он повернет все в шутку, случай к
чему давала ему в руки сама Дарья Васильевна, мертвого младенца зароют, а за ним все-таки будут следить, и все кончено.
Доносчик должен был быть первый подвергнут пытке по пословице: «Доносчику первый кнут», и
если бы он выдержал, тогда приступили бы к пытке оговоренного, о
чем последний и был предупрежден.
— Успокойся, дружище, отлично,
что она взяла, по крайней мере у нее рот навсегда замазан… Было бы хуже,
если бы ты их привез обратно…
Сие поставя себе простым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии, и
если видел,
что мое усердие соответствовало Вашего Императорского Величества воле, почитал себя уже награжденным.
Одна государыня своим чутким женским умом поняла,
что у Григория Александровича есть затаенная душевная рана,
что эту рану можно
если не залечить, то по крайней мере смягчить ее острую боль только благосклонностью и милостью.
Ласковые слова императрицы довершили остальное. Не стараясь узнать, какое горе терзает его, она с присущими ей мягкостью и тактом обошла этот вопрос в разговоре с Григорием Александровичем. Она указала ему на тот высокий жребий, который выпадает на его долю велением судьбы, и сказала,
что человек, призванный утешать горе многих, должен,
если не забыть о своем, то иметь столько силы духа, чтобы не предаваться ему чрезмерно.
—
Что вы, Калисфения Фемистокловна, я так вам благодарен за участие… Я ведь и сам понимаю,
что, живя в комнате от жильцов, нельзя надеяться на особую безопасность, но я принял меры…
Если доберутся до моего сундука, он стоит вон там, под кроватью, то все равно ничего не найдут…
— Стыдно же будет и мне,
если останусь у друга в долгу, — ответил Григорий Александрович. — Изволь, и я попытаюсь. Но чтобы не ударить в грязь лицом, пусть наш хозяин мне укажет, как за
что приняться и как
что делать? Дело мастера боится, а без ученья и аза в глаза не увидишь.
— Да то,
что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только самое себя… Чай,
если бы он, такой красивый да статный, не светлейшим бы был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
— И заруби себе на носу,
что если всерьез его не полюбишь, то он тебя всегда любить будет, и холить, и нежить, и дарить… а с любовью-то твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся мать, она тоже ихнего брата насквозь видит…
Если бы он знал наверное,
что стоящее перед ним существо его бывший камердинер, а затем петербургский купец Степан Сидоров, однолеток его, князя, то он никогда не поверил бы этому.
«Наш сын жив, — повторила она слова письма. — Ну да, конечно, он жив,
если он говорит о Васе. Но о ком же другом он мог говорить… Другого сына у меня не было… была дочь… она умерла…
Что же это значит?..»
Если в письме была тайна, то он унес ее в могилу. Княгиня долго ломала голову над тем,
что могло означать это странное, короткое письмо.
Если она воздерживалась от осуществления подаваемых ею надежд поклонникам дочери, хотя это осуществление рисовало ей еще большую,
чем теперь, прибыль, то она делала это исключительно из боязни светлейшего.
— Нисколько… Я говорю совершенно серьезно… Любовь есть все,
что есть в мире великого, благородного, прекрасного, самого сладкого, самого сильного, словом, самого лучшего,
если она искренняя, полная, то есть заключает в себе все чувства, из которых состоит и без которых не может существовать: доверие, уважение, безграничная преданность, доходящая до жертв и до самопожертвования.
— А с другой стороны, любовь есть все,
что есть лживого, низкого, презренного, то есть все,
что есть худшего,
если она служит для удовлетворения грубого инстинкта и проходящего каприза. Первая дает высшее счастье, которое лестно испытать на земле, а вторая оставляет разочарование, презрение, отвращение и горькие сожаления. Одна внушает великие мысли, другая дурные, низкие помыслы.
После обеда принц Нассау-Зиген подошел к императрице и сказал,
что он так тронут всем виденным,
что поцеловал бы ее руку,
если бы на то осмелился.
— И Херсон, и Таврида со временем не только окупятся, но надеяться можно,
что если Петербург приносит восьмую часть дохода империи, то вышеупомянутые места превзойдут плодами бесплодных мест.
Я слышу и все сие с молчанием и у себя на уме думаю: был бы мой князь здоров, то все будет благополучно,
если бы где и вырвалось
что неприятное.
Если сие исполнишь, то родится вопрос,
что же будет и куда девать флот севастопольский?
Я думаю,
что всего лучше было,
если бы можно было сделать предприятие на Очаков, либо на Бендеры, чтобы оборону обратить в наступление.
Если бы следовало мне только жертвовать собой, то будьте уверены,
что я не замешкаюсь ни минуты; но сохранение людей, столь драгоценных, обязывает идти верными шагами и не делать сомнительной попытки, где может случиться,
что потеря несколько тысяч пойдет не взяв, и расстроимся, так
что, уменьшив старых солдат, будем слабее на будущую кампанию.
— Как бы поступил верховный визирь с русскими,
если бы они сделали то же самое,
что и ты? — спросил он.
У него мелькнула мысль,
что если «Галчиху» разбудят, она встанет злая и, пожалуй,
что табакерка его и впрямь пропадет.
— Княгиня! — двинулся он навстречу неожиданной гостье. —
Чем я обязан удовольствию видеть вас у себя… Несмотря на то,
что я очень рад, я начну с упрека…
Если я вам нужен, вам стоило только написать, и я явился бы к вам.
Я, следуя сему священному правилу и милосердию моей самодержицы, объявляю всем и каждому,
что если город будет отдан добровольно, то все без вреда, с собственным имением, отпущены будут к Дунаю, куда захотят; казенное же все долженствует быть отдано нам.
Игра происходила всегда в глубокой тишине, потому
что партнеры князя, зная его привычки, не говорили ни слова, кроме того,
что следовало по игре, или
если Григорий Александрович не подавал сам повода к разговору.
Потом ехал в концерт или театр,
если же назначал у себя вечера,
что бывало довольно часто.
«Царство здесь удовольствий, владычество щедрот твоих; здесь вода, земля и воздух — дыщут все твоей душой. Лишь твоим я благом и живу, и счастлив.
Что в богатстве и в почестях,
что в великости людей,
если мысль — тебя не видеть — дух ввергает в ужас! Стой, не лети время, и благ наших нас не лишай! Жизнь наша — путь печали: пусть на ней цветут цветы».