Неточные совпадения
Он начал смотреть по сторонам, на окружающую местность, хотя ему, который только утром
в первый раз
в жизни прибыл
в столицу, эта местность
не могла объяснить ничего.
Она и
не предчувствовала, что
в этом доме случится с сыном эпизод, который отразится на всей его
жизни, что здесь он утратит навсегда свое личное счастье, чтобы принести его
в жертву величию государства, что отсюда он выйдет, как это ни странно, несчастным «баловнем счастья».
Быть может, и
в голове сурового по
жизни монаха промелькнула именно эта мысль и он
не мог представить себе этого полного
жизни красавца
в подряснике послушника, отрекающегося от этой еще
не изведанной им
жизни.
— С этого-то ты и захотел
в монахи? — снова углом рта улыбнулся архиерей. — Отречься задумал от
жизни, еще
не жив… Думаешь молиться-то легче, чем учиться или служить… Нет, брат, нелегко это, коли по-настоящему, а
не по-настоящему совсем
не надо, потому грех еще больший… больший… Бога ты
не обманешь… Ты, чай,
в службу записан?..
В петербургском свете говорили, что брак Святозаровых нельзя отнести к разряду счастливых, что супруги
не сошлись характерами и ведут
жизнь далеко
не дружную.
Она хотела во что бы то ни стало совершенно разбить их семейную
жизнь и самой явиться
в роли утешительницы князя Андрея Павловича, которого она
не могла разлюбить до сих пор, но чувство к которому тщательно скрывала
в тайнике своего сердца.
— Теперь я все понимаю! — продолжала коварная женщина. — Иван Дементьевич своим самолюбием и своей гордостью погубил две
жизни… Он разлучил вас с Зиной и разбил вашу университетскую карьеру…
В это время князь сделал предложение… Вы, быть может,
не знаете, что сначала она отказала… Она, наверное, ждала… вас… Но, так как вы скрывались от нее, она с отчаяния послушалась совета моей матери… Она, конечно, подумала, что вы никогда
не любили ее.
Из воспоминаний своего самого раннего детства он знал, что такое ревность необузданного мужчины. Его отец, Александр Васильевич, был человек гордый, порою необузданный и
не стеснявшийся
в своих желаниях, насколько это позволяло ему его положение. Так, при живой еще первой жене, он женился на второй — Дарье Васильевне, урожденной Скуратовой, и всю
жизнь мучил ее своими ревнивыми подозрениями.
Успокоившись за судьбу уехавшей княгини и зная, что мать
не применет исполнить его просьбу и будет сообщать обо всем, что случится с любимой им женщиной, Григорий Александрович перестал хандрить и бросился
в водоворот придворной
жизни.
Так проводил
жизнь в Петербурге молодой екатерининский орленок, еще
не расправивший как следует крылья, чтобы воспарить
в высь к поднебесью и затмить всех орлов ее царствования, включая и братьев Орловых.
В этом домике все было по-старому, как будто
жизнь, вошедшая
в него
в начале восемнадцатого века, забылась
в нем и оцепенела; мебель, домашняя утварь, прислуга и, наконец, сама Дарья Васильевна,
в ее шлафроке на вате и чепце с широкими оборками — все носило на себе печать чего-то, существовавшего десятки лет без малейшего изменения, старого, но
не стареющего.
В жизнь свою они никогда
не ссорились,
не спорили и ни
в чем
не упрекнули друг друга, и когда, гораздо уже позднее нашего настоящего рассказа, умерла Лукерья Петровна, то старик, переживший ее двумя годами, каждое воскресенье ходил версты за три на кладбище, едва передвигая от старости ноги, чтобы только посидеть на могиле своей Петровны.
Так шли годы,
не внося
в жизнь наших героев никаких изменений.
Кроме того, письмо является опровержением ходившего при его
жизни мнения завистников, перешедшего, как это всегда бывает,
в историю, что он успел настолько «обойти» государыню, что она
не видела его злоупотреблений ее доверием,
не видела самоуправства князя
в деле ее управления.
Григорий Александрович снова сделал вид, что
не обращает внимания на гнев государыни и по-прежнему стал заниматься делами и докладывать обо всем выдающемся
в жизни вверенных ему областей императрицы.
Князь и княгиня сумели уберечь мальчика от тлетворных примеров и знания
жизни, бившей довольно нечистым ключом за воротами княжеского дома, и
в шестнадцать лет юноша был совершенным ребенком,
не зная многого из того, что передается друг другу подростками с краской волнения на лице, сдавленным шепотом и варьируется на разные лады и что затем служит надежным щитом, когда на грани зрелых лет юношу неизбежно захлестнет волна пробудившейся страсти.
Окруженный китайской стеною от
жизни,
не зная ее совершенно, он все же будет принужден вступить
в эту
жизнь и на каждом шагу наталкиваться на неведомые ему житейские отношения.
«Частная
жизнь коронованной особы может и
не появляться на страницах истории; но такой небывалый еще выбор лица для государственной должности непременно подвергнет ее осуждению: сама природа, сотворив княгиню женщиной,
в то же время отказала ей
в возможности сделаться директором академии наук. Чувствуя свою неспособность, она сама
не захочет быть членом какого-либо ученого общества, даже и
в Риме, где можно приобрести это достоинство за несколько дукатов».
Рассказ Зинаиды Сергеевны о ее сближении во время
жизни в Несвицком с Дарьей Васильевной Потемкиной, редкое посещение ею княгини здесь и постоянное о ней со стороны старухи, казалось бы, прежде беспричинное соболезнование,
не вызываемое
в таком мере рождением мертвого ребенка, — так по крайней мере думала Екатерина Романовна, — давали последней
в руки нить к некоторому разъяснению мучившего ее вопроса, и она ухватилась за эту нить, поистине ариаднину, которая, быть может, была способна вывести ее из лабиринта тайны, которая окружала прошлое княгини Зинаиды Сергеевны.
Конечно,
не с первого слова заговорила она с последней о княгине Святозаровой и ее
жизни в Смоленской губернии.
Ей, я почти мертв; я все милости и имение, которое получил от щедрот ваших, повергаю к стопам вашим и хочу
в уединении и неизвестности кончить
жизнь, которая, думаю, и
не продлится.
Она стала ожидать сына. Первый раз
в жизни ей захотелось, чтобы он
не пришел. Желание ее исполнилось.
Княгиня
не ограничивалась отведением помещения для нашедших
в ее богадельне приют старушек и доставлением им полного содержания, она внимательно следила за их
жизнью, за их нуждами и старалась предупредить последние, дабы они ни духовно, ни физически ни
в чем
не терпели недостатка.
—
Не обвиняй твоего несчастного отца… Быть может, каждый сильно любящий и дорожащий своею честью человек поступил бы так же, как и он…
не обвиняй и мать… они оба и виноваты и
не виноваты… Оба они были жертвою светской интриги… небывалой, возмутительной… Кроме того, возмездие за их поступок уже свершилось… Отец твой окончил
жизнь самоубийством… брат вчера убит
в дуэли… Ты теперь один, будь опорой, утешителем своей матери… Она… святая женщина.
«Царство здесь удовольствий, владычество щедрот твоих; здесь вода, земля и воздух — дыщут все твоей душой. Лишь твоим я благом и живу, и счастлив. Что
в богатстве и
в почестях, что
в великости людей, если мысль — тебя
не видеть — дух ввергает
в ужас! Стой,
не лети время, и благ наших нас
не лишай!
Жизнь наша — путь печали: пусть на ней цветут цветы».
Скончал преславное течение
жизни своей
в княжестве Молдавском,
в 34 верстах от столичного города Ясс,
в 1791 года, октября
в пятый день, на 52 году от рождения, повергнув
в бездну горести
не только облагодетельствованных, но едва ведающих его».
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.