Неточные совпадения
— Вот что, — отдал приказание вошедшему Семен Иоаникиевич, — отведи ты Ивану Ивановичу, — он рукой указал
на Ивана Кольцо, — с его молодцами горницы, напои, накорми, угости гостей досыта.
А завтра мы с тобой, добрый молодец, порешим это
дело неповоротливо.
Но
на другой
день ранним утром уже закипела работа по постройке прочных изб. В какой-нибудь месяц вырос новый поселок, множество изб составили правильную улицу,
а изба любимого атамана, построенная просторнее других
на околице, была украшена
на коньке вертящимся деревянным петухом.
— Что ни
на есть там будет,
а люди, по крайности, ноги поразомнут, и то
дело, — говорил Иван.
Дойдя до ближайшей станицы враждебных чувашей, они многих из них перебили, еще более разогнали, захватили много драгоценной пушнины, самопалов, стрел и вернулись в поселок с знатной,
а особенно
на первый раз, добычей. Часть мехов Ермак Тимофеевич, по приговору круга, подарил Строгановым, которые отдарили их угощением. Целый
день пировали казаки. Поразмяты были у них и ноги, и богатырские плечи.
Девочка освоилась, стала лепетать по-своему,
на каком-то странном языке, непонятном для окружающих.
На совете братьев Строгановых решено было девочку окрестить. Крестным отцом стал Семен Иоаникиевич,
а крестной матерью — Антиповна. Назвали девочку Домной, по имени святой, память которой празднуется пятого января, в тот
день, когда она была найдена. По крестному отцу она звалась Семеновной.
— Я что ж? Мое
дело предложить,
а неволить к тому не могу, — сдержанно заметил Ермак. —
А моя беда вот какова, — переменил он круто разговор. — Слышно,
на Сылке и Чусовой появились кочевники.
— Ну
на часок и задержаться можно. Я ведь не зря сюда тебя вызвала, попрощаться-то ты сам должон был прийти,
а не я… Я по
делу нашей Ксении Яковлевны…
— Поила, батюшка, поила… Вчера цельный
день ничего себе была, я ей сказки сказывала, потом с Домашей, почитай, до ночи она пробеседовала,
а сегодня
на поди… Совсем занедужилась.
— Что за зазорно? Недужится тебе,
а коли
на ногах будешь, не позовут, благо
дело начать,
а там встанешь, дескать, поправилась… Поняла?
— Передай, девушка, возьми в труд… Я по крайности хоть каждый
день увижу ее,
а может, улучу минутку и словом перемолвиться. Да и Семен Аникич увидит, что хворь-то долгая, больше будет благодарен, коли вылечу. Говорил он мне, что
на сердце она жалится,
а мне сказать ей совестно, пусть так все
на сердце и жалится…
— Надо один конец сделать! — говорил Ермак Тимофеевич. Но, несмотря
на эту решительную фразу, он все-таки со
дня на день откладывал объяснение со стариком Строгановым. Сколько раз при свидании он уж решался заговорить, но ему тоже, как и Ксении Яковлевне, вдруг становилось «боязно». Как посмотрит
на эти речи ласковый, приветливый, души не чающий в нем старик?
А вдруг поступит круто, запрет свою племянницу,
а ему скажет: «Добрый молодец, вот Бог,
а вот и порог!» Что тогда?
— Да, да! Каков Ермак-то Тимофеевич! Можно ли было думать, что он таким знахарем окажется? Девушка лежмя лежала, голову от изголовья поднять не могла,
а он в
день на ноги поставил… Недужилось страсть как.
— При своем разуме, — улыбнулся Максим Яковлевич. — С того
на нее и хворь напала, с того она и выздоровела теперь… Томилась прежде, мельком виделась,
а ныне каждый
день… Вот она и поправилась.
В восемь часов опять собирались к обедне,
а в десять садились за братскую трапезу все, кроме (хозяина) Иоанна, который стоя читал вслух душеспасительные наставления… Между тем братья ели и пили досыта — всякий
день казался праздником. Не жалели ни вина, ни меду, остатки трапезы выносили из дворца
на площадь для бедных.
Обморок с Ксенией Яковлевной был очень продолжителен. Сенные девушки
раздели ее, уложили в постель,
а она все не приходила в себя, несмотря
на то что Антиповна опрыскала свою питомицу водой, смочила голову винным уксусом, давала нюхать спирт. Ничего не помогало.
— Так я так и буду поступать. Пошлю Ермака уговаривать ее… Обручим
на днях,
а там пусть в поход собирается,
а мы царю напишем челобитную. Правильно?
На том и порешили. Семен Иоаникиевич сразу повеселел. Его всегда беспокоило
дело, пока оно еще не обдумано, не решено.
А тут все шло, как было намечено. Проводив племянников, Семен Иоаникиевич послал
на Ермаком Тимофеевичем, решив вместе с ним посмотреть заключенного Бегбелия да, кстати, и потолковать об Аксюше, об обручении.
Со следующего
дня светлица Ксении Яковлевны Строгановой стала действительно оглашаться свадебными песнями. Запевалой была Домаша. Она была так довольна тем, что исполнилось заветное желание ее молодой хозяюшки и подруги, что забыла свое личное горе, щемящую сердце тоску в разлуке со своим милым. Кроме того, она сознавала, что была не последней спицей в колеснице в
деле сватовства Ермака Тимофеевича. Это льстило ее самолюбию, она гордилась этим. Уж
на что зорка Антиповна,
а она, Домаша, провела ее.
— Не
дело вы задумали, добрые молодцы. Здесь вы нужны
на подмогу дяде, да и в случае нападения кочевников… Кто же примет начальство над людьми? С хозяевами и все дворовые люди, и старые поселенцы охотно пойдут в бой и отразят нехристей,
а нашим довольно и меня с Кольцом. С ними мы управимся… Мы их знаем и они нас… Да и
дело ведь оставить
на одного дядю нельзя, в годах уже он,
а вы молоды… С кем ему будет тут посоветоваться?
— Чур, казак, назад не пятиться, не воротиться… Знаете пословицу? — продолжал Ермак Тимофеевич. — Житье будет в походе не то, что
на Волге али в поселке здесь, житье трудное, походное… Идем не
на разбой,
а на святое
дело,
а потому слушаться моих приказаний, не пьянствовать, не безобразничать… Уговор лучше денег, провинившегося не пощажу… говорю заранее… Согласны? Идите!
А не согласны —
на печи лежите…
Полонянка оказалась старательной и прилежной бабой, молчаливой, но услужливой, «сурьезной» — как говорила о ней Антиповна. Кроме своего прачечного
дела, она взяла
на себя и уборку прачечной избы, в одной половине которой помещалась сама прачечная,
а другая, разделенная
на несколько горниц, и кухня служили жильем для прачек.
— Недолго будет ее счастье, останется она вдовицею неутешною… Реку вижу и быструю, вот волна ее мужа захлестывает, вот вынырнул он,
а вот опять скрылся, ко
дну пошел… Ждут ее стены монастырские… Вот что я и теперь вижу доченька, как вчера видела,
на ее личико глядючи.
Но не в том
дело!
На что ему жизнь без царева прощения, без права повести любимую к алтарю? Не о своей жизни заботился он,
а о судьбе этих беззаботно спящих людей, которых он повел
на рискованное
дело. Их гибель ляжет
на его же душу,
на которой и без того немало загубленных жизней в его кровавом прошлом, там,
на Волге.
—
А я
на днях в Москву челом бить царю-батюшке, о чем мы решили, — сказал старик Строганов.
Вернувшись в Искор, Ермак стал обдумывать поход против мурзы Карачи, который он намеревался предпринять
на другой же
день, но, увы, не успел.
На другой
день Искор оказался окруженным тесным кольцом восставших кочевников,
а Ермак Тимофеевич со своими казаками и стрельцами попал в осадное положение.
Но
дни шли за
днями, прошла весна, наступило и стало проходить лето,
а о Ермаке Тимофеевиче не было ни слуху ни духу. Ксения Яковлевна все более приходила в отчаяние. Часами неподвижно стояла она у окна своей светлицы, откуда виднелась изба Ермака с петухом
на коньке и дорога, по которой он должен был возвращаться.
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть,
на много
дней.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, //
А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, //
На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же
дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов
на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь
на самом
деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто
делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный,
а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил
на что-нибудь.