Неточные совпадения
Несмотря на то
что в описываемое нами время — а именно в ноябре 1758 года — не было ни юрких репортеров, ни ловких интервьюеров, ни уличных газетных листов, подхватывающих каждое сенсационное происшествие и трубящих о нем на тысячу ладов, слух о загадочной смерти молодой красавицы княжны, при необычайной, полной таинственности обстановке, пронесся, повторяем,
с быстротою электричества, о котором тогда имели очень смутное понятие, не только по великосветским гостиным Петербурга, принадлежавшим к той высшей придворной сфере, в которой вращалась покойная, но даже по отдаленным окраинам тогдашнего Петербурга, обитатели которых узнали имя княжны только по поводу ее более
чем странной кончины.
На лице, полуоткрытой шее и на руках не видно было никаких знаков насилия. Ее прекрасные, как смоль черные волосы были причесаны высоко, по тогдашней моде, и прическа, несмотря на то,
что княжна лежала, откинув голову на подушку, не была растрепана, соболиные брови оттеняли своими изящными дугами матовую белизну лица
с выдающимися по красоте чертами, а полненькие, несколько побелевшие, но все еще розовые губки были полуоткрыты как бы для поцелуя и обнаруживали ряд белых как жемчуг крепко стиснутых зубов.
По начатым розыскам со стороны прибывшего полицейского чина было обнаружено,
что княжна
с вечера довольно рано отпустила прислугу, имевшую помещение в людской — здании, стоявшем в глубине двора загородного дома княжны Полторацкой на берегу Фонтанки, где покойная жила зиму и лето, и даже свою горничную отправила в ее комнату, находившуюся в другом конце дома и соединенную
с будуаром и спальней княжны проволокой звонка.
— Жаль, жаль, бедную, в цвете лет покончить
с собою… Я давно заметила,
что она не в полном уме…
— Да, это я, и мне хочется знать,
с какой стати вы даете такой дурной пример публике, ведя себя точно сумасшедшие. Хорошо еще,
что не все зрители в зале заметили ваше странное поведение и ваш бешеный выход, иначе, клянусь вам, вы были бы завтра сплетней всего Петербурга. В
чем дело, объясните, пожалуйста! Что-нибудь очень важное и таинственное?..
Иван Иванович уселся в покойное кресло у письменного стола. Оба привезенных им молодых человека были еще до такой степени возбуждены, головы их были так бешено настроены, кровь так сильно кипела в венах,
что они не могли спокойно оставаться на местах и ходили взад и вперед по комнате, стараясь не столкнуться друг
с другом.
Свиридов
с любопытством следил глазами за движениями князя. Увидев,
что тот вынул из кармана маленькую записку, он стал шарить в своем кармане и вынул такую же, во всем похожую на первую, которую и поднес к документу, представленному его соперником.
— Посоветовать что-нибудь очень трудно… Впрочем, вот
что… Садитесь за этот стол, я дам вам карты, и вы, совершенно спокойно, без всякого волнения, всякой ревности,
с картами в руках вместо шпаг, можете оспаривать друг у друга вашу возлюбленную и дадите обещание заранее подчиниться велению судьбы.
— Есть еще другое средство, а именно — пусть каждый из вас, по обоюдному согласию, обещает никогда не встречаться
с изменницей. Увидя,
что ее оставили так внезапно, она, быть может, поймет, какую страшную ошибку сделала. Наверное, она почувствует сожаление и некоторого рода тревогу.
Вскоре они очутились в маленькой передней, хорошо им знакомой, которая была рядом
с будуаром княжны Полторацкой. Из этого будуара доносились до них голоса. Они толкнули друг друга и тихо приблизились к двери. Дверь будуара наполовину была стеклянная, но занавесь из двойной материи скрывала ее вполне. Эта занавесь не была, однако, настолько толста, чтобы нельзя было слышать,
что говорят в другой комнате.
— Ее величество, — сказал он, — очень сожалеет,
что молодая так рано и так безвременно покончила
с собой.
— Впечатление беседы, — говорил между тем Иван Иванович, — для него было очень тяжелое… Все заметили,
что за эти проведенные
с глазу на глаз
с ее величеством часы у него появилась седина на висках. Завтра утром он уезжает в действующую армию.
Они указывали,
что их обладательница, несмотря на свой юный возраст — ей шел двадцать второй год, хотя на вид можно было дать не более восемнадцати — относилась к жизни далеко не
с девическою наивностью.
— Сестра не знает,
что произошло здесь в течение месяца
с небольшим.
С начала октября императрица Анна Иоанновна стала прихварывать. Это состояние нездоровья государыни, конечно, не могло не отразиться на состоянии духа придворных вообще и близких к императрице людей в частности. Одно обстоятельство усугубляло страх придворных за жизнь государыни, несмотря на то,
что случившееся внезапное нездоровье Анны Иоанновны вначале было признано врачами легким недомоганием и не представляло, по их мнению, ни малейшей опасности, тем более
что императрица была на ногах.
Солдаты и некоторые из сбежавшихся придворных слуг видят две Анны Иоанновны, из которых настоящую и призрак можно было отличить одну от другой только по наряду и по тому,
что настоящая императрица пришла
с Бироном. Императрица, простояв минуту, в удивлении подходит к ней.
Неизбежность этой смерти предстала теперь перед духовным взором герцога, и в его уме возник вопрос:
что принесет ему эта смерть? Ожидаемое ли возвышение почти до власти русского самодержца или же падение
с головоломной высоты, на которую он взобрался, благодаря судьбе и слепому случаю.
Он просился в камер-юнкеры при дворе цесаревича Алексея, сына Петра I, и ему было отказано в этом
с презрительным замечанием,
что он слишком низкого происхождения.
Он начал
с того,
что сделался камергером, вскоре немецкий император возвел его в графское достоинство; потом он стал обер-камергером и кавалером ордена святого Андрея.
После того как Эрнст-Иоганн стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера своего маленького двора
с поздравлением своего родственника. Подкупами и интригами русский двор довел дело до того,
что в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги того, которого они десять лет тому назад не пожелали признать даже только равным себе.
Она ни во
что не вмешивалась и проводила целые дни в домашнем туалете
с фрейлиной, смертельно скучая.
Генерал-фельдмаршал сказал ей,
что явился, чтобы получить от нее последнее повеление, и приказал мне созвать офицеров стражи. Они явились, и герцогиня со слезами на глазах сказала им,
что они, конечно, знают, как герцог-регент обходится
с императором,
с нею и ее супругом;
что регент выказывает относительно ее так много злой воли,
что имеет, как должно думать, намерение захватить императорский трон.
Манштейн, назвав себя, заявил,
что ему необходимо переговорить
с хозяином дома о чрезвычайно важном, не терпящем отлагательства деле. Густав Бирон, не бегавший ни от каких дел, поспешил выйти к ночному гостю. Они приблизились к окну. Вдруг Манштейн схватил Густава Бирона за обе руки.
Совместно
с этими родичами начал Густав свою военную карьеру и первоначально продолжал ее
с горем пополам. Последнее происходило оттого,
что Польша, управляемая в то время королем Августом II и Речью Посполитой, была вообще не благоустроеннее Курляндии, беспрерывно возмущалась сеймами, которые, по свидетельству Бандтке, были не
что иное, как «скопище крамольников», не уживалась со своими диссидентами, утратила правду в судах, наконец, не воевала ни
с кем,
что лишало Густава возможности отличиться.
После смотра 27 января 1732 года императрица пожелала явить брату подданного ей обер-камергера особую высочайшую милость, и 3 февраля, в день именин государыни, был, по сообщению тогдашних «Ведомостей», «обручен при дворе майор лейб-гвардии Измайловского полку господин фон Бирон
с принцессою Меншиковою. Обоим обрученным оказана притом от Ее Императорского Величества сия высокая милость,
что Ее Императорское Величество их перстни Высочайшею особою Сама разменять изволила».
9 апреля наступила Пасха, 27 апреля состоялся торжественный въезд в Петербург китайского посольства, 28 апреля великолепно отпраздновали годовщину коронования Анны Иоанновны, а 4 мая Густав Бирон стал мужем княжны Меншиковой, о
чем «Ведомости» повествуют следующее: «Заключенное в прошедшем феврале месяце сочетание законного брака между принцессою Меншиковою и господином майором Лейб-гвардии Измайловского полку фон Бироном в прошедший четверток
с великою магницею свершилось.
В дополнение к этому заметим,
что по распоряжению графа Левенвольда на свадьбу Густава Бирона в дом новобрачного приглашены были только те измайловские офицеры, у которых имелись карета или коляска
с лошадьми, а провожать Бирона из дома во дворец, в 2 часа дня, дозволялось без исключения, «хотя и пешками и верхами».
В самом деле, женитьба Густава Бирона, сделанного 29 июня того же года генерал-адъютантом императрицы, как нельзя лучше устроила его материальное благосостояние.
С помощью брата обер-камергера он успел получить из заграничных банков почти все капиталы князя Меншикова, так,
что сыну генералиссимуса, возвращенному из ссылки одновременно
с сестрой, едва досталась пятидесятая часть громадного отцовского состояния.
Впрочем, брачная жизнь бывшей княжны не была для нее положительным несчастием, потому
что Густав Бирон, как известно, чрезвычайно любил свою жену, черноглазую красавицу, не уступавшую прелестями старшей сестре своей, некогда невесте императора Петра II. Потеряв золотое кольцо
с жениным именем, Густав объявил приказ по полку,
что нашедшему и доставившему пропажу он, кроме цены кольца, выдаст еще четыре рубля.
Когда все заняли свои места, то вошли слуги проститься
с госпожою, младшие впереди. Они целовали ее руку и дитяти, прося прощения в поступках и сопровождая слезы ужасными криками. Затем подходили знакомые, которые целовали умершую в лицо и также плакали навзрыд. Потом родственники, самые близкие. Когда прощался брат ее, то думали,
что он совсем опрокинет гроб.
После погребения все возвратились в дом Бирона на большой обед, на котором уже больше веселились, нежели скорбели. Казалось, все забыли печальное событие. Муж и ее брат — только двое были сражены действительною скорбью. Он любил ее во все время супружества — это видно было из его обращения
с ней. Огорченный потерей любимой жены и скучая невольным одиночеством, Густав Бирон стал подумывать о развлечениях боевой жизни, тем более
что случай к ним представился сам собою.
Войска входили
с музыкой и развернутыми знаменами, штаб — и обер-офицеры, — будем говорить словами очевидца и участника Нащокина, — так, как были на войне, шли
с оружием,
с примкнутыми штыками; шарфы имели подпоясаны; у шляп, поверх бантов, за поля были заткнуты кокарды лаврового листа,
чего ради было прислано из дворца довольно лаврового листа для делания кокард к шляпам, ибо в древние времена римляне, после победы, входили в Рим
с лавровым венцом, и то было учинено в знак того древнего обыкновения,
что с знатной победой над турками возвратились.
Каково же было ее огорчение, когда она в описанный нами день получила от Станиславы письмо из Варшавы, в котором та уведомляла ее,
что она уже более года как разошлась
с мужем, который отнял у нее сына и почти выгнал из дому. Она просила «сильную при дворе» сестру заступиться за нее перед регентом и заставить мужа вернуть ей ребенка. Таким образом, и это последнее убежище ускользало от несчастной Якобины.
— Что-то будет, что-то будет! —
с отчаянием шептали ее губы, и слезы то и дело неудержимо лились из ее прекрасных глаз.
Это был высокий, полный человек
с некрасивыми, выразительными чертами лица, сильный брюнет
с черными глазами — истый тип малоросса. Лицо его было омрачено какой-то тенью, а высокий лоб покрыт морщинами гораздо более,
чем обыкновенно бывает у людей его лет. Одет он был в армейский мундир, но и без того, по одной осанке, можно было безошибочно узнать в нем военного.
— По крайней мере, я был бы осторожнее при выборе… Твой брак
с самого начала носил в себе зародыш несчастья: женщина чуждого происхождения, чуждой религии, дикая, капризная, бешеная польская натура, без характера, без понятий о том,
что мы называем долгом и нравственностью — и ты, со своими стойкими понятиями о чести, — мог ли ты иначе кончить подобный союз?.. А между тем, мне кажется,
что ты, несмотря ни на
что, продолжал любить ее до самого разрыва.
— Признаться откровенно, я считаю ошибкой
с твоей стороны упрямое желание скрыть от сына,
что мать его жива. Хуже будет, если он узнает это от посторонних. И наконец, когда-нибудь да придется же тебе рассказать ему все…
— Да, я знаю ее, —
с горечью сказал Иван Осипович, — потому-то я и хочу во
что бы то ни стало оградить от нее моего сына. Он не должен дышать воздухом, отравленным ее близостью, хотя бы в продолжение часа! Не беспокойся, я нисколько не скрываю от себя опасности, которая грозит мне при возвращении Станиславы, но пока Осип подле меня, бояться нечего, ко мне она не приблизится, даю тебе слово.
— Но не забывай,
что наибольшая опасность кроется в самом Осипе; он во всех отношениях сын своей матери… На днях ты уезжаешь
с ним к Полторацким, я слышал…
Мысль о том,
что мать может пожелать видеться
с сыном, и раньше приходила ему в голову, но он старался отогнать ее.
— Мой сын не знает,
что мать его еще жива, и пока не должен этого знать. Я не хочу, чтобы он видел ее, говорил
с нею, и этого не будет; я, надеюсь, сумею помешать этому,
чего бы мне это ни стоило.
От мысли о матери цесаревна невольно перенеслась к мысли о своем великом отце. Если бы он встал теперь
с его дубинкой, многим бы досталось по заслугам. Гневен был Великий Петр, гневен, но отходчив. Ясно и живо, как будто это случилось вчера, несмотря на протекшие полтора десятка лет, восстала в памяти Елизаветы Петровны сцена Петра
с ее матерью. Не знала она тогда, хотя теперь догадывается,
чем прогневала матушка ее отца.
Елизавета Петровна часто думала об этой сцене, врезавшейся в ее память. Только
с летами она поняла ее значение, поняла,
что, говоря о стекле, отец намекал на простое происхождение ее матери.
За две недели до ареста Монса де ла Кроа она увидала во сне,
что постель ее внезапно покрылась змеями, ползшими во всех направлениях. Одна из них, самая большая, бросилась на нее, обвила кольцами все ее члены и стала душить ее. Екатерина защищается, борется
с змеей и наконец удушает ее. Тогда все прочие, мелкие змеи сбежали
с ее постели.
— Сыновья мои родились счастливыми, — говорила впоследствии Наталья Демьяновна, — когда Алеша хаживал
с крестьянскими ребятишками по орехи или по грибы, он их всегда набирал вдвое больше,
чем товарищи, а волы, за которыми ходил Кирилл, никогда не заболевали и не сбегали со двора.
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня не первый год, а в душе при этих шутках кошки скребут, знаю тоже, какое дело и мы затеваем. Не себя жаль мне!
Что я? Голову не снимут, разве в монастырь дальний сошлют, так мне помолиться и не грех будет… Вас всех жаль,
что около меня грудью стоят, будет
с вами то же,
что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
Он припоминал теперь,
что после утонченности версальского двора и простоты, господствовавшей в Германии, русский двор, в царствование Анны Иоанновны,
с его увеселениями, шутами, скоморохами, грубой безвкусной роскошью, поразил его.
Вспомнив,
что звание посла давало ему право открывать
с нею при дворе бал, так как императрица Анна уже не танцевала, он заявил об этом праве и настоял на своем требовании.
— Передайте цесаревне,
что я от имени короля заявляю ей,
что Франция сумеет поддержать ее в великом деле. Пусть она располагает мной, пусть располагают мной и люди ее партии, но мне все же необходимо снестись по этому поводу
с моим правительством, так как посланник, не имеющий инструкции, все равно
что незаведенные часы.
Он был уверен,
что русский двор изменит свою политику только
с переменой правительства, и для того, чтобы вырвать Россию из рук немцев, по его мнению, было одно средство — совершить государственный переворот.