Неточные совпадения
По выражению лица завсегдатаев балетных спектаклей не трудно было угадать, что он «свой», ему добродушно кивали головой, а выражение удивления вместе с удовольствием встречи
говорили, что он появился в театре неожиданно, что он был в отсутствии, ибо так не встречают
тех, с кем виделись на прошлом спектакле.
Волнение сильного нетерпения, проглядывавшего в каждой черте его мужественного лица, в нервном покручивании выхоленных усов, невольно выделяло его среди ожидавших появления очаровательной цыганки и красноречиво
говорило то, что в этой цыганке для него дорога не только танцовщица, но и женщина.
Трудно описать весь ужас, охвативший молодого человека, которому нежданно-негаданно
говорят, что он арестован и именно в
тот момент, когда вся душа его, все его существо пылало одним желанием, одною мыслью о свидании с любимой женщиной.
Болото ваш Петербург, настоящее болото, не
говоря уже о
том, что там и взрослые задыхаются в тине бюрократизма… — продолжала между
тем волноваться старушка.
Катковский лицей в первые годы своего существования,
то есть в конце шестидесятых годов, помещался в Москве, на Большой Дмитровке, в
том самом доме, где ныне огромный электрический фонарь освещает по вечерам вход в один из разнузданных московских кафе-шантанов, известный под именем «Salon de Variete», или, попросту
говоря языком московских «саврасов», «салошки».
Польский говор слышался повсюду, и к лицам, заговаривавшим в публичных местах, театрах, ресторанах, цукернях и огрудках (загородных садах) по-русски, относились если не совершенно враждебно,
то крайне пренебрежительно, — над ними прямо глумились даже ресторанные гарсоны, очень хорошо понимавшие по-русски, что оказывалось тотчас же при получении хорошей платы «на чай», но притворявшиеся непонимающими и заставлявшие русского, или, по их выражению, «москаля», по часам ждать заказанного стакана кофе, не
говоря уже о кушанье.
Все случившееся не могло не дойти до командира полка, не
говоря уже о
том, что Савину пришлось щедро заплатить Данилке за лечение и убытки, понесенные им во время болезни.
Мы
говорим, конечно, не о внешнем его виде, почти сплошь построенном из долговечного камня и гранита, а о его внутренней жизни и, главным образом, о жизни
того круга общества, в котором вращался Савин перед переходом в Варшаву.
— В большинстве же эти извозчики-дилетанты собираются у театральных подъездов, чтобы развозить актрис, причем главное старанье прилагают к
тому, чтобы разлучать мужей с женами, увозя каждого в противоположные стороны…
Говорят, что несколько увезенных жен, с их согласия, попадали в «штаб-квартиру», как они называют квартиру Хватова…
В
то время, когда Михаил Дмитриевич
говорил, Савин с интересом слушал все подробности похождения Хватовской компании, и даже — он сознавал это — с таким интересом, что Маслов был прав,
говоря, что он сейчас бы готов принять в этих похождениях живое участие. При описании Масловым прелестей театра Берга, Николай Герасимович с наслаждением думал, что в
тот же вечер ближе, как можно ближе, познакомится с «рассадником русского беспутства», как называл этот театр его приятель.
— Ну… изволь,
говори, что делать… — отвечал
тот.
— Женись, батюшка, женись… и вези в деревню, хозяйкой будет, хорошей женщиной, а
то «танцорка», прости господи, беса тешить… —
говорила старушка.
Недаром же
говорят, что все женщины родятся аристократками, чего нельзя сказать о мужчинах, на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя не узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между
тем, с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями, не по имени только, но и по манере держать себя.
Пройдясь несколько раз по задней комнате отделения, занимаемого им в Европейской гостинице, комнате, служившей ему кабинетом-спальней и, как он
говорил, храмом, где он молился своему божеству,
то есть Маргарите Гранпа, и куда он допускал только одного Маслова да несколько своих друзей-балетоманов, Николай Герасимович позвонил.
— На имя Соколова… Ага… —
говорил Николай Герасимович, осматривая вексель. — Но позвольте, этот вексель и еще два таких же, всего на сумму двенадцать тысяч рублей, два года
тому назад были даны мною господину Соколову для учета… Векселя он взял и сам ко мне не являлся… Я поехал к Гофтреппе, который приказал разыскать его… Оказалось, что этот мошенник векселя мои учел, а сам скрылся… Вот история вашего векселя и двух ему же подобных.
— Помогать, помогать,
говорит буду… а
то отдай тебе такую уйму денег, как четыре тысячи, так ты сопьешься и околеешь… Это я-то!
— Однако, Корнилий Потапович, они сами, Семиладов-то год
тому назад меня призывают и этот самый вексель дают-с… На,
говорит, тебе, в уплату моего долга, получишь — твое счастье. Значит они сознают.
— Деньги, брат, у
того только есть, кто им цену знает, а ты хоть сотню тысяч имей, пройдут между рук, как будто их и не было… А ты им цены не знаешь… Принес ты мне намеднись этот самый вексель, учти за три тысячи, я отказал; за две,
говорил, я
говорю не могу; бери за тыщу… Так ли я
говорю?
— Десять тысяч не пожалел бы
тому, кто бы устранил с моей дороги этого бесшабашного сорванца… —
говорил он в кругу своих друзей-приятелей.
— Я к вам по делу, может могу вам устроить
то, о чем намедни вы
говорить изволили… насчет Савина, Николая Герасимовича…
Было существо, без теплого участия которого нервное состояние молодого Савина дошло бы прямо до болезни; возможность отводить с этим существом душу, по целым часам
говорить о «несравненной Маргарите», слышать слово сочувствия, нежное, дружеское, не оскорбительное сожаление — все это было
тем бальзамом, который действует исцеляюще на болезненно напряженные нервы, на ум, переполненный тяжелыми сомнениями, на свинцом обстоятельств придавленную мысль, на истерзанную мрачными предчувствиями душу.
— Ему,
говорят, запрещен въезд в Петербург, — заключил он, передавая слышанное от чиновников
того присутственного места, где производился допрос.
Быть может,
говоря ему, что она никогда не решилась бы на подобный шаг, она была далека от мысли, что
то же самое должно случиться с нею. Быть может, она поступит так же, как поступила ее подруга, любя своего избранника и принося ему в жертву свое самолюбие, а может быть ее гордость не позволит ей этого, и она искренно и бесповоротно разрешила этот вопрос словами: «Я ни за что не решилась бы на это».
— Презирает… — улыбнулся Яков Андреевич, употребив слово жаргона балетных танцовщиц
того времени. — Впрочем,
говорят, одного из них за последнее время не презирает, — добавил он.
— Хорошо все-таки, что ты приехал, может теперь она его сразу «презирать» начнет, а
то,
говорят, за последнее время у них началась такая дружба, пошли печки да лавочки…
Не
говоря уже о
том, что он с трудом подписывал свою фамилию, он не знал даже употребления носового платка и такового при себе никогда не имел и редко употреблял за столом вилку, и
то разве для
того, чтобы поковырять в зубах.
Высокая, стройная,
той умеренной здоровой полноты, которая придает всем формам женского тела прирожденную пластику, с ярким румянцем на смуглых щеках и знойным взглядом из-под соболиных бровей, Настя была чисто русской красавицей, о взгляде которой русский народ образно
говорит, как о подарке рублем.
— И, кроме
того, прошу вас не
говорить об этом ни слова Анжелике, она ребенок и не должна этого знать…
— Вы сделаете маленькое путешествие по Италии, —
говорила графиня, — это приучит вас друг к другу, и вы друг друга лучше узнаете, а я
тем временем устрою все мои дела в Милане, и мы встретимся с вами в Венеции, куда я приеду; мы можем условиться о времени, когда вы прибудете в этот город…
«Да можно и не заезжать в Сан-Ремо, а переехать границу в
том же поезде, не
говоря ни слова Анжелике!»
По дороге Савин старался разговориться с молодым Гуера, но
тот дал ему понять несколькими дурно произнесенными французскими словами, что не
говорит иначе, как по-испански.
Замечательнее всего — эта быстрота, с которой эти дочери прачек и лакеев входят в свою новую роль и как они прекрасно усваивают элегантные манеры, подходящий тон и даже разговор чистокровных аристократок, не
говоря уже о
том, с каким умением и шиком они одеваются и бросаются, чисто по-аристократически, деньгами.
Безрассудно, что я
говорю вам это, зная, что вы принадлежите другому, страшно богатому человеку, с которым, конечно, в денежном отношении я соперничать не могу, но я не в состоянии был сдержаться и не излить вам мои чувства, и если эти чувства найдут хотя какой-нибудь отголосок в вашем сердце,
то вы не скроете его от меня, скажете мне, согласны ли вы бросить вашего барона для меня и быть моей.
Лили была очень весела, кокетничала с ним, как никогда, но ни слова не
говорила о
том, что так его интересовало.
Он, казалось, даже вырос, не
говоря уже о
том, что пополнел и имел приятный вид упитанного, довольного собою и окружающими, человека.
— Он все дело-то и оборудовал. Савин-то перед отъездом у кого-то свой вексель разорвал, да и
говорят разорвать-то был вправе, а Корнилий-то Потапович у
того этот разорванный вексель и купи, да заставь его жалобу записать о
том деле. С нашего-то за это пять тысяч сгреб. Дело обладили и присудили Савина-то к высылке. Приехал он сюда к танцорке-то, а его, раба Божия, цап-царап, да и увезли из столицы.
Часть кабинета, которая была видна из гостиной, тоже была убрана со вкусом и с
тем шиком моды и дела, который
говорил о погоне его хозяина скорее за первой, нежели за вторым.
— Я не
говорю, что счастливый человек должен делать счастливых всех без разбору, направо и налево, это невозможно, но
тех, кто так или иначе содействовал его счастью, кто был косвенною причиною его,
те, по моему мнению, имеют право желать, чтобы на них он обратил свое внимание.
— Да, я, я-то ведь не знала, и приняла за правду все
то, что ты
говорил.
— Еще бы… Она, несмотря на
то, что молодая, начинает приобретать известность. Со сколькими врачами я ни
говорил, все отзываются о ней с величайшим уважением.
Дул резкий ветер, неся с собою пронизывающий до костей холод, в воздухе стояла какая-то мгла, не
то туман, не
то изморозь, сквозь которую еле пробивался свет электрических фонарей Невского проспекта, не
говоря уже о газовых, слабо мерцавших во мраке на остальных улицах приневской столицы.
Высокая, стройная, чудно сложенная,
той умеренной полноты, не уничтожающей грации, а напротив, придающей ей пластичность, с точно выточенными, украшенными браслетами руками, на длинно-тонких пальцах которых блестело множество колец, и миниатюрными ножками, обутыми в ажурные чулки цвета бордо и такие же атласные туфельки с золотыми пряжками, Маргарита Николаевна была
той пленительной женщиной, которые мало
говорят уму, но много сердцу, понимая последнее в смысле усиленного кровообращения.
Три месяца
тому назад приехал сюда Заринов, больной, расстроенный, лица на нем нет,
говорит бессвязные речи.
За ужином, впрочем, компания оживилась. Больше всех и тут
говорил Савин, и его уверенный тон, его более чем красноречивые описания нравственных качеств Маргариты Николаевны сделали
то, что даже у скептиков Ястребова и Маслова появилась в голове мысль: «А может и впрямь они будут счастливы!»
— Ничего… Уж такая я вся искалеченная… Довел муженек… Окончательно изломал меня и физически и нравственно… Думала, будет хоть какой-нибудь просвет в этой
тьме, но последний удар окончательно доконал меня… Все в жизни кончено, поскорей бы смерть… Если бы не боялась греха, давно бы на себя наложила руки… — слабым, страдальческим голосом
говорила молодая женщина.
— Что, дорогая моя, что, ненаглядная… Ты любишь… В этом великом слове заключается все… Я окружу тебя всевозможным комфортом, я дам тебе все радости жизни — я дам тебе счастье, не
говоря уже о
том, что я сам весь, все мое состояние принадлежит тебе… Я люблю тебя, люблю безумно, страстно… Ты моя, и я никому не отдам моего счастья.
— Питерская,
говорю, городская… Ишь Настасья-то норовит, коли любит, все барину-то в карман, да в карман, а
те, питерские, коли полюбят, так все из кармана и тащут.
Хотя она почти ничего до сих пор и не понимала из
того, что
говорил ей ее собеседник, но чувствовала, что он явился сюда для нее не добрым вестником.
Но не в
том дело, вспомнил,
говорю я, что кузина пари у меня выиграла — нужно ей коробку конфет покупать.
Несмотря на
то, что все
говорили разом, Николай Герасимович тотчас по описанию узнал в посетившем Эразма Эразмовича Строева.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не
говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.