Неточные совпадения
В
начале семидесятых годов в Петербурге
был в большой моде театр «Буфф», в котором
пели в то время производившие страшный фурор Жюдик и Жанн Гранье.
— У меня
есть на вас векселек в четыре тысячи рублей, — заискивающим тоном
начал Мардарьев.
Корнилия Потаповича, или дядю Алфимыча, знали и крупные купцы, и блестящие франты. Для первых это знание
было роковым, оно
было всегда
началом конца торговых оборотов. Вторых дядя Алфимыч, запутывая в тенета, если не спасали их богатые и сановные родственники, нередко доводил до скамьи подсудимых.
Колесин, тоже как огня боявшийся всяческой огласки,
был на стороне последнего, который предложил обождать до
начала сезона, то
есть до возобновления балетных спектаклей.
Корнилий Потапович
начал обстоятельный рассказ о векселе Мардарьева, не утаив и его происхождения, и как он очутился в руках Вадима Григорьевича, передал о визите последнего к Савину и поступке с ним этого последнего, то
есть разорванного векселя, клочки которого Мардарьев сумел сохранить, и насилия над Вадимом Григорьевичем.
—
Начинай… Оборудуй, благодетель, век не забуду, — сказал Колесин. — Значит так
будет сделано, что раз он уедет, сюда ему назад носа показать
будет нельзя. Шабаш?..
Софья Александровна будто и не заметила прихода своего мужа, и лишь маленькая Лида произнесла «папа», но замолчала под строгим взглядом своей матери, и таким образом в самом
начале была остановлена в проявлении своих дочерних чувств.
Софья Александровна зажгла, так как уже
начало смеркаться, висевшую над большим столом висячую лампу, одну из тех, которые бывают обыкновенно в портновских мастерских. Лампа осветила всю комнату и при свете ее можно
было не только шить за большим столом, но и писать за ломберным, где и поместился Вадим Григорьевич клеить вексель и писать прошение.
— Послушайся меня… —
начала было Фанни Михайловна.
Об этом деле не догадывался Колесин, хотя ухаживанья Гофтреппе его
начали беспокоить, но он думал, что старик Гранпа на его стороне и
был сравнительно спокоен.
В результате пришлось остановиться и ожидать подкреплений, с чего можно
было бы
начать.
По диспозиции
начать предстояло румынам в 4 часа дня, а русские должны
были их поддерживать.
Началом болезни
было нервное расстройство, отразившееся на всем организме.
В «Вечный город» они приехали за два дня до
начала карнавала и остановились в «Hotel du Quirinal», самой большой и во всех отношениях лучшей гостинице Рима, находящейся в новой части города на Via Nationale, где
было уже для них приготовлено заблаговременно заказанное помещение.
Возвратившись через час, он сказал Анжелике, что им надо сегодня же ехать в Сан-Ремо, где начинаются интересующие его гонки парусных и гребных судов (regattes). Она сначала
начала было возражать против отъезда, но, не имея серьезных причин, согласилась, попросив только послать телеграмму графине об их отъезде, на что Савин, конечно, согласился.
— А мы… если бы поехали… мы не опоздаем приехать в Венецию, не заставляя очень долго ожидать маму… —
начала сдаваться новая
Ева на искушения современного «змия».
Начало было сделано — Париж увлек ее.
В конце вечера он так им насосался, что во время самого разгара танцев, видимо, вообразил, что он в «Стрельне», и во все горло
начал петь цыганские песни, и вдруг, не выдержав долее своего княжеского достоинства, пустился в пляс, вприсядку.
В
начале одной из улиц, прилегающих к Невскому проспекту от Знаменской площади до Аничкова моста, находился вновь открытый магазин, с двумя зеркальными окнами, на одном из которых стоял манекен дамы в прекрасном платье, а на другом — такой же манекен в верхнем модном пальто. В амбразуре окон приделаны
были медные крюки, на которых
были развешены дамские шляпы. Над дверью магазина красовалась вывеска, гласившая: «Дамские наряды. М-м Софи».
Софья Александровна сама экипировала его, и он
начал службу, в которой в очень скором времени проявил такие выдающиеся способности, что не прошло и года, как он
был назначен младшим помощником пристава, а затем через полтора года, за смертью старшего помощника, занял его место.
Первая комната, как мы уже сказали,
была гостиная, заменявшая и приемную, за ней следовал кабинет, потом столовая, это
было по одну сторону коридора,
начало которого составляло переднюю, по другую же находилась комната денщика, спальня и ванная, а за ней уже кухня, находившаяся тоже в распоряжении Прокофия, как звали денщика Гофтреппе.
— Извините меня. Я,
быть может, покажусь вам очень странной, чтобы не сказать более… —
начала дрожащим голосом Мардарьева, — но мне подумалось, что если человек счастлив, то ему хочется, чтобы как можно более людей
были также счастливы.
Она не упомянула, конечно, каким образом и за что
был получен вексель Савина ее мужем, а
начала прямо с визита последнего к Николаю Герасимовичу в «Европейскую» гостиницу и разрыва векселя, объяснила, что на это личное свидание Вадима Григорьевича с Савиным подбил ее мужа ростовщик Алфимов, который затем хотел купить у него разорванный вексель и жалобу на Савина за сто рублей.
Обнародован
был высочайший манифест о
начале военных действий.
Воздух комнат,
начиная с передней, пропитан
был таким неуловимым тонким ароматом дорогих духов, что каждый входящий поневоле с наслаждением вдыхает его.
Несмотря на сравнительно ранний час, —
был всего двенадцатый в
начале, — Савин решил ехать домой.
— Надо
будет опять
начать его.
Насупившееся
было лицо Маргариты Николаевны прояснилось. Силою воли она переломила себя и, вскочив с постели,
начала одеваться.
Де Грене и Тонелли
были его приятелями. Первый жил в Москве с
начала восьмидесятых годов и
был хорошо известен в Белокаменной. Савин знал его еще по Парижу, где они вместе немало кутили.
— Как мне не
быть в отчаянии, когда я получила сведения, что мой муж узнал мое и твое местопребывание и, конечно, не замедлит приехать в Руднево, чтобы тебя засадить, а мне
начать делать новые скандалы. Я каждый день трясусь и жду его. Это не жизнь, а каторга! — заплакала она.
— Но… —
начал было Николай Герасимович.
— Вы меня сделаете счастливым, — ответил Николай Герасимович, пожирая ее глазами, в которых
начали вновь загораться огоньки потухшей
было страсти.
Силы
начинали изменять ему, а сломанное плечо причиняло ему страшные страдания: онемевшая от боли рука
была тяжела, как свинец, и страшно опухла.
Начинало рассветать, и можно
было осмотреть местность.
Это старинное иезуитское аббатство
было выстроенно еще в
начале шестнадцатого века, во времена испанского владычества во Фландрии. Оно стоит на берегу Мозеля, окруженное вековым парком.
Жара
была страшная, пот лил с него ручьями, ноги
начинали неметь, он прямо изнемогал от усталости, а между тем об отдыхе нечего
было и помышлять. Надо
было бежать все дальше и дальше, если он хотел спастись. Отойдя версты четыре, он наконец добрался до лесу.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там
будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого
начнет он? Всё равно: // Везде
поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Под ним (как
начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.