— Это ужасно! Надо принять меры, у меня
не должно быть ребенка. Узнает мой муж — он опозорит меня. Моя мать
не пустит меня
на порог своего дома, знакомые отвернутся… Я застрелюсь, если увижу, что поздно принять какие бы то ни было меры.
— Подкрадется, ваше превосходительство, клянусь святым Патриком, подкрадется, — прогнусил в ответ Акатову, немножко задыхаясь, дремучий семинарист Феоктист Меридианов, которого Акатов едва ли когда видел,
не знал по имени и
не пустил бы к себе
на порог ни в дом, ни в департамент, но бог Морфей ничем этим
не стесняется и сводит людей в такие компании, что только ахнешь проснувшись, и Акатов ахнул, и совсем позабыл и о Подозерове, и о его письме, и вот причина, почему Подозеров ждет дружеского ответа «разумеется» очень нетерпеливо, «но совершенно напрасно».
— Ну нет, это дудки! И
на порог к себе его
не пущу!
Не только хлеба — воды ему, постылому,
не вышлю! И люди меня за это
не осудят, и Бог
не накажет. На-тко! дом прожил, имение прожил — да разве я крепостная его, чтобы всю жизнь
на него одного припасать? Чай, у меня и другие дети есть!